Борис Батыршин - Коптский крест

– Ага, – подтвердил Ваня. – Еще как уехала. В Америку.

– Как – в Америку? – поразился Николка. – Так вы с Олегом Иванычем и правда оттуда? А я-то решил, что вы это так, нарочно придумали…

– Да нет, мы-то москвичи, – снисходительно объяснил Иван. – Это она уехала в Америку, после развода с папой. Сейчас живет в Милуоки, у нее новый муж и две дочки – год и три. Я к ней езжу каждое лето.

– После развода? А как же… – продолжал недоумевать гимназист. Он, конечно, слыхал о разводах, но большая часть подданных Российской империи вступала в брак по православному обычаю; так что разрешение на развод давалось лишь в самых крайних случаях. Среди знакомых Николкиной семьи не было никого, кто состоял бы в разводе.

– А что? – удивился Николкиному недоумению Ваня. – Дело обычное, подумаешь – характерами не сошлись. Ты мне лучше вот что скажи…

– Паныч, Ольга Георгиевна обедать зовут! – раздался за дверью голос Марьяны. – Поскорей, щи стынут!

– Ладно, потом договорим, – махнул рукой Ваня, и мальчики отправились в столовую, где за большим овальным столом собиралось к трапезе все семейство Овчинниковых.

Обед, протекавший, как и положено, под непринужденную светскую беседу (Василий Петрович расспрашивал Ваню об отце и о том, как «гости из Америки» находят московскую жизнь), был прерван самым бесцеремонным образом. Не успела Марьяна подать горячее, как в дверь постучали – и в прихожую вторглись два незваных гостя: хорошо знакомый Овчинниковым квартальный надзиратель в белой летней форме и при сабле, а с ним – казенного облика господин, держащий под мышкой казенного же вида тощий портфель.

Николка отлично знал пришельца – это был надзиратель их гимназии Кондратий Елистратович Важин по прозвищу Пруссак. Внешность этого почтенного наставника юношества и правда наводила на мысль о чем-то сугубо германском – острые, закрученные вверх жестяные усы и непроницаемо-казенное, высокомерное выражение лица заставляли вспомнить о Бисмарке и прусском орднунге [76]. Но прозвище надзиратель получил не только за характерную внешность. Он обладал удивительной способностью появляться неизвестно откуда и в самые неподходящие с точки зрения его подопечных моменты – например, сразу после того как брошенный преступной рукой ранец со звоном высаживал стекло. Или же когда группа злоумышленников, озираясь по сторонам, кралась к выходу из гимназии, дабы неправедно прогулять очередной урок. Гимназисты младших классов до дрожи боялись Пруссака; старшие относились к нему со сдержанной ненавистью и неприязненным уважением – как к достойному и опасному противнику. История противостояния надзирателя и старшеклассников насчитывала уже много лет и составляла целый пласт легенд Пятой казенной московской классической гимназии.

И в этот раз Пруссак подтвердил свою зловещую репутацию, появившись тогда, когда его ждали меньше всего; при виде надзирателя уши Николки похолодели, а сердце стремительно провалилось куда-то в желудок. Ваня же, державшийся за спиной товарища, наоборот, был встревожен скорее явлением городового – после вчерашнего инцидента в кафе Иван относился к гимназическим чинам без особого пиетета.

– С нашим почтением, Василь Петрович, – доброжелательно прогудел квартальный. Овчинников, как домовладелец и человек, безусловно, благонадежный, хотя и «тилигент», пользовался у полицейских чинов самой лучшей репутацией. – Так что вот, из гимназии насчет вашего племянника пожаловали. – И квартальный кивнул на своего спутника.

– Точно так, господин Овчинников, – сухо произнес Пруссак. – Простите, что вынужден потревожить вас в столь неурочный час… – И надзиратель покосился на застывшую в дверях столовой Марьяну с блюдом, на котором исходило ароматами жаркое с тушеной картошкой. – Прошу извинить за то, что пришлось оторвать вас и ваше семейство от трапезы, но дело, ради которого мы явились, не терпит ни малейшего отлагательства.

– Что ж, господа, проходите, прошу вас. – Василий Петрович посторонился, пропуская незваных гостей в столовую.

Пруссак, кивнув хозяйке дома, прошел мимо замершей со своим блюдом Марьяны; Николку с Ваней он демонстративно проигнорировал. Квартальный, потоптавшись в прихожей, проследовал за надзирателем. В столовой сразу сделалось тесно; ароматы супа и жаркого оказались заглушены ядреным запахом дегтя, исходящим от сапог квартального. Тетя Оля, не меньше Марьяны перепуганная вторжением официальных чинов, зашуршала юбками, вытуривая из комнаты малолетнюю Настю и изнемогающую от любопытства Марину.