Геннадий Хазанов - Para Bellum

Эти мысли пришли позже, когда чекистка проснулась. После безумной судороги и она, и Марков провалились в чёрный душный сон без видений. Блондинка вернулась в реальность первой, несколько секунд пыталась сообразить, где она, и вспомнить всё. Её спутник лежал уткнувшись лицом в стенку купе. Девушка вспомнила прошлую ночь – минута за минутой, проанализировала каждый свой жест и каждое слово. Вроде бы всё было сделано правильно. Беспокоило только одно: не вырвалось бы лишнего слова или, не дай бог, какого-то из запретных имён во время последней «схватки», когда она полностью утратила контроль над собой. И сейчас в низу живота потянуло и защекотало, стоило только представить свет ночника и безумное лицо и тело комфронтом. Сергея, Серёжечки.

Марков тоже проснулся и тоже лежал некоторое время, уставившись в узор обивки вагонной полки. Он тоже вспомнил прошедшую ночь и заскрежетал зубами от стыда и омерзения. Никогда в жизни он так не презирал самого себя.

– Ты проснулся, Серёжечка? – раздалось из-за спины. Мужчина повернулся, натягивая на голый торс простыню. Блондиночка, встрёпанная, с густыми тенями под сияющими синевой глазами, сидела по-турецки в ногах полки. Она была совершенно обнажённой, и это девушку вовсе не заботило.

– Вот ты какой, Серёжечка, – задумчиво выговорила Люсечка. – Я думала… а ты вот какой.

Марков закрыл глаза и совершенно серьёзно подумал: «Не застрелиться ли?»

Нарком внутренних дел, заместитель Председателя Совета Народных Комиссаров СССР, Генеральный Комиссар Государственной Безопасности, что, между прочим, соответствовало маршальскому званию, товарищ Берия бросил ручку в серебряный с чернью стакан, стоящий на письменном столе, и захлопнул общую тетрадь. Аккуратно снял пенсне, вынул из кармана кителя белоснежный платок, протёр овальные стёкла, помассировал пальцами переносицу. Все эти действия давно стали для него ритуалом. Дело в том, что ведение дневника в представлении Лаврентия Павловича было занятием для девочки-старшеклассницы, но никак не для серьёзного мужчины. Но делать это было необходимо, и нарком, преодолевая отвращение, скрёб пёрышком по бумаге. И каждый раз после этого ему приходилось настраивать себя на работу.

Лаврентий Павлович прихватил тетрадку, отдёрнул шёлковую занавеску у окна. Стал виден толстостенный сейф. Его громада уродовала изысканный интерьер кабинета, стоивший хозяину немалых трудов и многочисленных консультаций с Мамиашвили. Узорчатая ткань маскировала грубое железо. Иногда наркому виделся в этом даже некий символ, но додумать до конца его значение всегда не хватало времени.

Берия отпер его, аккуратно уложил «дружочка» на нижнюю полку. Если понадобится, его здесь найдут. И Коба прочитает грубоватые признания друга Лаврентия в уважении и преданности, датированные ещё двадцатыми, потом тридцатыми годами, а теперь уже и началом пятого десятилетия великого века. Конечно, в случае чего эта лирика не спасет. Однако в ряду других документов может сыграть и она. Выстраивать линию защиты нужно, пока ты ещё на свободе и при власти. Когда тебя, как Ежова, поведут на верхние этажи – во внутреннюю тюрьму НКВД, что-то предпринимать будет поздно.

Мамиашвили доложила по телефону, что ждёт Мамсуров.

– Пусть заходит, – буркнул Берия, запирая сейф и задёргивая занавеску.

Хаджи-Умар вошёл уверенно, как к себе, окинул взглядом ряд полукресел, стоявших «во фрунт» перед столом для приглашённых на совещания, выдернул одно, которое понравилось почему-то больше других, легко перебросил его к столу народного комиссара и присел, словно гепард, на краешек сиденья. Он умудрялся даже в мешковатом костюме выглядеть стройным и элегантным. Видно было, что свободная одежда нужна, чтобы не стеснять движения тренированного тела.

Лаврентий Павлович безгранично доверял только двоим: красавице Мамиашвили и «майору Ксанти» – диверсанту и террористу Хаджи-Умару Мамсурову. И рядом с каждым из них заместитель председателя Совнаркома чувствовал некоторый психологический дискомфорт. Любому, кто сказал бы, что Берия побаивается этих людей или ощущает в их присутствии собственную неполноценность, нарком НКВД тут же приказал бы оторвать всё, что хоть на сантиметр выдаётся из организма. В буквальном смысле. Всякие Кобуловы, Меркуловы воспринимались, да и были стадом, годным только на то, чтобы исполнять распоряжения великого и мудрого пастуха – Лаврентия. О них вообще речи нет. Даже при Кобе, которого Берия боялся панически, такого мерзкого чувства он не испытывал. Может быть, потому зампредсовнаркома старался взять в общении несколько покровительственный тон.