Геннадий Хазанов - Para Bellum

Люсечка тоже обдумывала план войны, только это сражение было сугубо личным. Она стояла перед зеркалом на обратной стороне двери купе. Всё-таки хорошо, что для командного состава предоставляют не такие вагоны, как для простых смертных. Пространства больше, а спальных мест только два, слева от входа широкие полки одна над другой. Напротив крохотная, но отдельная умывальная, с душем и прочими необходимыми удобствами. Для операции, которую разрабатывала в уме девушка, эти мелочи играли очень и очень немаловажную роль.

Блондинка придирчиво разглядывала своё отражение. В тёмно-красном французском пеньюаре она неотразима. Грудь неплоха, выглядит вполне сексуально. Вот она прячется в складках. А при рассчитанном движении сосок натягивает полупрозрачную ткань, и грудь является взору, словно обнажённая, как выразился последний любовник (на сегодня – последний – суеверно добавила девушка, тьфу-тьфу-тьфу. Он так смешно восторгался Люсечкиным телом. Слова какие подобрал, как будто Пушкина начитался). Он и подарил этот роскошный наряд. Знает, чем порадовать женщину.

Бёдра, пожалуй, худоватенькие. Но они призывно светятся сквозь подол и готовы при даже маленьком шажке блеснуть в высоком разрезе. Как ещё он сказал? «Любой мужчина, увидь он красавицу в этом соблазнительном наряде, который сообщает гораздо больше, чем утаивает, потерял бы голову и отдал полжизни за возможность проникнуть под покровы в поиске общеизвестной, но всегда волнующей тайны». Прямо поэт.

Беда в том, что этому зануде Маркову в таком пеньюаре показываться нельзя. Володечка, тот сразу сгрёб бы в объятия и потащил в койку. Он вообще был парень простой и понятный. Единственно, пресноват: всегда всё одинаково. Любая попытка разнообразить процесс перепиха – так, для острячка, – вызывала возмущение и кучу подозрений. Что поделаешь, глухая станица, там о каких-либо изысках не слыхивали. Зато в кровати был неутомим. К его здоровью, да ещё бы технику последнего. На сегодняшний день. Вот кто – умелец. Со всем своим опытом блондиночка и не подозревала, что так бывает, что такое возможно.

А Марков, конечно, сразу спросит, откуда такая роскошная тряпка в стиле шик-модерн. Да ещё и задумается, мол, для скорбящей по его лучшему другу почти жены, девушка слишком уж откровенно тащит в постель.

Марков с самого начала не понравился очаровательной официанточке. Не любила она таких – сухих и закрытых. А ведь первоначально заданием Люсечки был именно он, Марков. Скольких трудов стоило объяснить куратору, что насильно мужика не это самое, а из-под мышки лучшего друга можно увидеть почти столько же, сколько из-под самого фигуранта.

Вздохнув, Люсечка стащила прозрачно-красное чудо и упаковала на самое дно чемодана. С Сергеем Петровичем следовало действовать по другой разработке. Девушка вынула скромный халатик, накинула на почти голое тело, туго затянула поясок и снова глянула в зеркало. Короткий подол открывал стройные ножки. Если удачно наклониться, так получится не хуже, чем в пеньюаре. И сверху одёжка может распахнуться в самый неподходящий, но чётко высчитанный заранее момент. Вот и получатся скромность и невинность, которые дразнят и заводят мужика больше, чем самое откровенное… сами знаете что.

Блондинка толкнула дверь купе и тихо позвала:

– Серёжа. Хватит курить. Наверное, ты совсем закоченел. Иди, пора ужинать.

На маленьком железнодорожном столике уже стояли тарелки с нарезанным пеклеванным хлебом, домашними, призывно попахивающими чесночком котлетами – и где только Люсечка их взяла поздней ночью, к шести утра ведь уже прибежала к поезду, – гранёный стакан, обмотанный поверху тряпкой, чтобы не выдыхалась домашняя, злющая, как вертухай, горчица. На крахмальных салфетках поблёскивали вилки и столовые ножи. Из общего ансамбля выпадало старенькое, но сияющее белизной полотенце, на котором вальяжно развалился солидный шмат сала. Центром композиции служили две бутылки. Пятизвёздный коньяк, правда, не армянский, а грузинский, и водка с залитой сургучом головкой.

– Извини, что скромно, – прощебетала Люсечка. – Что успела приготовить. Времени на сборы было мало.

Марков с наигранным восторгом развёл руками.

– Краше даже ж и не мог пожелать я, – сказал он и вдруг почувствовал волчий голод. От момента трапезы с Заковским прошло от силы часов шесть. Но за ночь он так и не прилёг, теперь организм требовал возместить недосып перекормом.

Пока Марков усаживался за стол поближе к окну, девушка выставила пару стограммовых стаканчиков.