Михаил Ремер - Тайны митрополита

– Да кто тебе сказал, что Киприан волею Божьей послан?

– А как иначе-то? – удивился Дмитрий. – Вон сколько козней против него было, а все одно – патриарх! Воли княжьей, вон, не хватило, чтобы Божью перемочь. Как зубья на него точил, так и беды одна за другой. Как замирились, так и лад. Раз так, то и смириться надо бы.

– Тебе виднее, Дмитрий Иванович. А чего невзлюбил так владыку?

– Невзлюбил? – слегка пожал плечами тот. – Разве говорил я про то? Про другое тебе толкую: Сергий – что ангел на земле: как посмотреть со стороны, так и смирен, и кроток. Да воля в нем с духом – несгибаемы. Он свою битву за души грешные агнцов денно и нощно ведет да другими заботами не мается. Киприан – тот другой. Тот за души пастырей печется; так, чтобы не повели за собою куда они агнцев несмышленых. Труд тот велик, да о другом, нежели Сергиева забота. Радонежский – он с Богом все больше… Киприан – с людинами разными. Вот и получается, что Сергий – честен во всем; ведь от Господа лица да души не утаишь своих, Киприан – как надо, так и верткий, как нет, – так и жесткий. Не показывает он лица своего истинного, а лишь то, которое хочет, чтобы видели все.

– Даже князь? – ошарашенно переспросил Николай Сергеевич.

– А князь что, не человек, что ли? – хмыкнул в ответ тот.

– И что мне теперь с наказом твоим делать? – в упор посмотрел на собеседника Булыцкий.

– Твоя голова – тебе и решать, – пожал плечами правитель. – Я тебе одно скажу лишь: волю Божью терпеть – сила великая нужна, да есть она у меня. Вот только не бесконечна силушка та. Киприан небось рассказывал и про то, что самодур я, и про то, что волю свою выше Бога воли ставлю… Ведаю, – видя замешательство собеседника, усмехнулся Дмитрий Иванович, – что тайком к Сергию ездил владыка. Ведаю даже, о чем говаривал, ибо ни о чем другом не балакает, – вновь усмехнулся Дмитрий Иванович. – Ох, как умен он! Навроде тебя, – недобрым кольнув взглядом гостя, продолжил муж. – А теперь – поди. Уморился я за сегодня. Утро вечера мудренее. Отдохни и ты. Да о том подумай, что и женка тебе нужна; угомонишься, может, чуть.

– Князь?..

– Поди, – махнул рукой тот.

Булыцкий спорить не стал, но лишь молча поклонился и покинул хоромы, напоследок распрощавшись с устроившимся в людской хмурым Милованом. И, хоть попрощались коротко мужчины, но настроение дружинника и Булыцкому передалось, да так, что и у самого душу хмарью затянуло до конца дня покоя себе не находил преподаватель. А тут еще и Матрена. Улыбчивая, скромная, красивая. И слова сестрицы Твердовой – в память. А от того пожилому человеку и не по себе становилось, уж совсем не по-тутошнему получалось, мужик чужой, да с девицей, пусть и дворовой [74] Дворовые – люди на услужении. По большому счету не считались полноценными членами общества, а потому по отношению к ним дозволялся целый ряд вольностей. В том числе и прелюбодейства. в хате одной! До конца дня покоя не находил себе и под вечер уже, завернувшись в рогожку и мордой к стене отворотившись, заснуть попытался.

Нельзя сказать, что ночь эта спокойной была для Николая Сергеевича. Проворочался он, неспособный даже и помышлять о сне. С одной стороны, радостью распирало, что в этот раз хотя бы без гнева княжеского обошлось; ни про порох, ни про таблетки не осерчал Дмитрий Иванович. Больше того: поверил в методы чудесные и подсобить обещался с тем же кирпичом, без которого целый ряд новшеств просто невозможен, с другой – ясно показал, что в Москве Николай Сергеевич уже ни фига не гость, а скорее пленник. И хоть и было тому логичное вполне объяснение: опасность, грозящая пожилому человеку, а все равно коробило это его. Раз даже разговоров, как он считал, – конфиденциальных, содержание до ушей Дмитрия Ивановича попадает, то что ему еще известно-то?! Хотя, конечно, скрывать Булыцкому нечего, но все равно сам факт, что за тобой кто-то постоянно наблюдает, как-то ну совсем не радовал. А тут еще и Матрена, да слова Киприановы поперву, а потом и князя – про женитьбу-то. А еще и Милован с настроением черным как туча своим.

И ведь чем больше думал, да сопоставлял, да слова товарища своего вспоминал, так и все больше казалось ему, что само провидение не желало пускать пенсионера в Москву, подсовывая сначала Некомата, потом – всадников этих, а потом и хворь. Так, словно бы камень за камнем в торбу добрасывая, говоря: «Не иди! Худо в грядущем твоем наступит!» Но трудовик, по привычке своей переть против течения и обстоятельств всех, предпочитал не замечать их, напролом двигаясь… Хотя и оправдание тут было: князя на ноги ставить надо было. Вон как оклемался тот, так и у трудовика все мало-помалу выровнялось. Оно как сума та освобождаться начала. А раз так, то вновь в голову мысли полезли: река он или щепка в водах судьбы, раз такими знаками высшие силы корректируют его движение по траектории собственной судьбы. И получалось в конечном итоге так, что до гордого звания «хозяин собственной судьбы» ну никак не дотягивал он. Хотя и щепкой назвать ну вряд ли кто решился бы.