Михаил Ремер - Тайны митрополита

Ворочаясь и так и сяк, Николай Сергеевич, наконец поднялся на ноги и, накинув на плечи тулуп, тенью, так, чтобы ненароком не разбудить спящую в женской половине Матрену, выскользнул на крыльцо.

Морозило. Крепко. Задорно. Так, что щеки тут же прохватило легким пощипыванием, а по еще не восстановившемуся телу прошлась дрожь. С непривычки даже закашлялся Николай Сергеевич. Впрочем, то быстро прошло, и пришелец, облокотившись на ладно скроенные перила, залюбовался окружающим. Город. Пусть бы даже по современным меркам – село, но по сравнению с кельями Троицкого монастыря – мегаполис. Сонный, с невысокими срубами, ночью больше смахивающими на кем-то умело сделанную аппликацию. В нос ударили уже забытые запахи: едкие – из конюшен да коровников, сладкие – из-за стены Кремля, где сейчас вовсю ставились срубы взамен пожженных при наступлении Тохтамыша, прогорклые – из тут и там разбросанных погребов. Сонный брех собак, с тоски воющих на блюдце луны, крики петухов, да гулкие удары колотушек ночных сторожей, выхаживающих взад-вперед по вверенным территориям. А над всем этим – раскинувший свои крылья Млечный Путь. Безмолвный, неподвижный и величественный. Невольно залюбовавшись всем этим, Булыцкий и не заметил, как рядом, словно бы ниоткуда, появился сухой старик, замотанный в неимоверное тряпье.

– Подай, мил-целовек, на хлебуфек, во имя Хлиста! – проблеял он над самым ухом пенсионера, однако, не получив желаемого результата, тут же потеребил задумавшегося пенсионера. – Не погуби дуфу грефную.

– Чего? – очнувшись, пришел в себя Николай Серегеевич. – Ты чего тут?! – недовольный, что его покой был так грубо потревожен, набычился он, но тут же расслабился, поняв, что это – обычный нищий.

– Мил-целовек, не сгуби! – трясясь от холода, прогудел тот, едва шевеля разбитыми в кровь синими губами.

– Чей будешь-то? – глядя на несчастного, поинтересовался пришелец.

– А ницей. Ни роду, ни боялина, ни княся [75] В описываемые времена одной из важнейших характеристик человека была принадлежность. Будь то род, князь или боярин. Человек, по тем или иным причинам оставшийся один, автоматически становился изгоем, потерявшим права. Даже убийство такого не каралось. , – горько усмехнулся мужик.

– От того, что ли, на улице-то? – засуетился Булыцкий. – Не в сенцах-то чего?

– Хто ш последи ноци-то пустит? – сверкнув единственным глазом, огрызнулся тот.

– А ну, заходи, – распахнув дверь, пригласил Николай Сергеевич горемыку.

– Спасибо тебе, мил-целовек, – со статностью, никак не вязавшейся с внешностью, поклонился попрошайка. Затем, заметив недоумение в глазах собеседника, охотно пояснил. – Твелские мы. Мафтеловыми были, – зло сплюнул под ноги. Затем, следуя приглашению Булыцкого, поклонившись, прошел в дом.

– А здесь чего? – едва только незнакомец устроился у догорающего очага, поинтересовался трудовик.

– А то как ше, – жадно тянясь к огню, пробухтел тот, – княсья чего-то там вновь не поделили да алмиями длуг на длуга пошли. Мы со стариками да бабой, как пло то ушлыхали, так с мальцами в клепость тикать плосились… та с сосунками лазве утецешь-то? – шелелявил тот беззубым ртом. – Нас татале нагнали пелвыми, – хмуро замолчал он. – Потом, чуть подумав, добавил. – Бабу с девками к себе заблали, а мальцов, что защищать полезли, посекли. Лвать готов был! Субами! Кохтями! Что звель дикий! В глотку одному впился волком голодным. Насилу отодлали. Саблей в молду двинули… Ладно, хоть лукоятью; зив остался, хоть и без глаза. А может, бошку бы лучше снесли прочь; чего мне бобылем-то по свету шастать.

Теперь пусть при неверном, но свете костра, у Булыцкого появилась возможность хоть бегло, но разглядеть незнакомца. Невысокий, ссутулившийся и какой-то зажатый. Правый глаз был выбит мощным ударом чего-то тяжелого. В кровь разнесенные передние губы, выбитые передние зубы и, судя по тому, как кровила рана, произошло это не так давно, хотя, по рассказам судя, времени с осады Твери уж о-хо-хо сколько утекло, рыскающий по всей хате взгляд; Николай Сергеевич насторожился.

– И с тех пор не заживет никак? – придав лицу равнодушное выражение, поинтересовался пенсионер. – Вон, губы до сих пор кровят!

– С длушинником долоху не поделили, – мрачно отозвался тот. – Пьяный да садилистый. Как начал на молодуху садилаться, а я восьми да слово скаши попелек. Тот и ласбилаться не стал. Двинул в молду…

– А ты чего? А те, кто вокруг? Что, слово даже никто поперек не сказал?