Николай Берг - Лёха

– Значит, так: кричу: «Хальт!» – Леша тормозит. Кричу: «Алярм!» – уносим ноги!

– А если все тихо? – весело крикнул Леха.

– Тогда едем дальше. Я заметил, что ихних регулировщиков за последний день видел всего один раз. Они вместо себя теперь столбы с указателями ставят. Вот близко к фронту – часто попадались, – заявил уверенно Середа.

– Это которые с бляхами на груди? – уточнил Семенов.

– Они самые. Фельджандармы. Эсэсманы, – кивнул знаток немецкого языка.

– Боятся их гансы, – отметил очевидный факт боец.

– А то! Драконы настоящие, только огнем не плюются, – даже с некоторой вроде гордостью за этих самых фельджандармов заявил Середа.

Вездеход, который бойко несся по дорожке, подпрыгнул на выбоине, Семенов прикусил язык и словно опомнился. Ему было непонятно, с чего это степенный и сдержанный Середа разболтался, почему так весел Леха и почему он сам, вымотанный до предела, после всего лишь порции обычного советского горохового супа из концентратов так вдруг приободрился. Винтовка в руках казалось легкой, словно пушинка, не то что пудовая «трехлинейка», которую он метнул из последних сил. Потом даже пистолет было не удержать в прыгающей руке. Так позорно промазал, в другое время было бы стыдно, а сейчас боец был счастлив, причем и сам не смог бы объяснить – с чего чугунная усталость и страх сменились легкостью и весельем. Никогда такого самочувствия не было, очень как-то непривычно. Но теперь боец знал – с ними ничего не может произойти, они все могут и справятся с чем угодно.

Леха опять загорланил какую-то дикую песню без слов. Семенов через некоторое время додумался до такой в общем неочевидной мысли, что музыка эта может показаться немцам неподходящей. Боец даже присвистнул, восхитившись самим собой и тем, что таких глубоких мыслей у него раньше просто не было, он внезапно поумнел. Немножко даже гордясь своей наблюдательностью и предусмотрительностью, он подергал за плащ-палатку артиллериста и поделился с ним своими соображениями.

Середа с уважением посмотрел странными глазами, в которых радужки почти и не было, только тонкая каемочка вокруг расширившегося на полную катушку зрачка, и важно кивнул:

– Эту – можно. Это Вагнер. Немецкий компонист! [62]

И со значением поднял кверху указательный палец. Радуясь тому, какие замечательные ребята собрались вместе с ним, Семенов от переполнявшей его радости потряс в воздухе винтовкой и толкнул в бок пыхтящего сигареткой Жанаева.

Вездеход разогнался и мчался вперед, словно паровоз какой-то. Немцев навстречу не попадалось, лес словно вымер. Выскочили на поле, опять никого не увидали, Леха заткнулся на некоторое время, но, когда опять въехали в лесок, завопил с утроенной силой.

И Семенова удивило, как лихо и задорно у потомка получается орать во всю глотку, изображая музыку этого неведомого Вагнера… из «бывших», наверное.

Тут Середа рявкнул бодро это самое свое: «Хальт!» – вездеход по инерции прокатился еще немного и встал. Боец повернул голову, дивясь тому, как хорошо и ловко поворачивается его голова на его шее, и без особого удивления увидел сбоку, на обочине дороги, лошадь.

Середа спрыгнул с вездехода и заговорил с кем-то, тараторя по-немецки. Опять вовсе не удивившись, Семенов увидел, что тут же, на обочине, удобно развалившись в странном низком не то стуле, не то кресле, сидит немец без пилотки, без ремня и в расстегнутом до пупа кителе. Вокруг немца стояли бутылки – много, с десяток.

Бойкий Середа уже прихватил одну из них, звонко звякнул ее горлышком о бутыль в руках сидящего немца, сказал вдруг громко, что он «просит» [63], после чего и немец и артиллерист приложились к бутылкам. Семенов обнаружил с веселым изумлением, что у него теперь странное зрение – он может разглядеть каждую ниточку в мундире немца, каждую вдавлинку в каждой пупырчатой алюминиевой пуговице его кителя, но при этом не может одновременно увидеть немца, лошадь и лесок за спиной немца. Получалось только по отдельности, и это чрезвычайно веселило бойца. Немец был изрядно пьян, тоже что-то бормотал Середе. И это тоже смешило красноармейца, потому что речь немца то странно сливалась в одно непрерывное слово, то как бы по буквам растягивалась, и это было больно уж чудно. Стоило, пожалуй, немца застрелить, и Семенов уже стал брать винтовку поудобнее, на что сидевший в кресле немец и внимания не обратил, но тут Жанаев ухватил соседа за рукав – жестко и цепко. Боец поглядел на азиата и засмеялся от души – бурят как-то странно съежился, втянув голову в плечи, так что каска практически лежала на его плащ-палатке, и в маленькую щелку между каской и камуфлированной тканью смешно торчала лишь дымящаяся сигаретка. А еще Жанаев забавно шипел и куда-то осторожно показывал пальцем. Приглядевшись, Семенов увидел с другой стороны дороги еще лошадей, а также ходивших и сидевших у странных палаток немцев – и довольно много. Палатки эти что-то напоминали и, подивившись своей наблюдательности, боец понял, что это такие же, как у них, немецкие плащ-палатки, только на них с Жанаевым и Середой эти куски ткани были надеты как плащи. А вот тут за кустиками их ловко и толково собрали как-то вместе по нескольку штук, и они стояли уже как палатки. Стрелять в немца боец раздумал, занятый тем, что разглядывал, как именно сделаны эти шатерки. Остроумно, определенно остроумно!