Николай Берг - Лёха

– Вот мы тоже вроде того сказали. А он нам в ответ, что нет, они не трусы. Тут другое. Они как торгаши в лавке, расчетливые. Им до своих наземников дела нет никакого, им важно счет себе набить. Сбил пятерых – считаешься асом. А это и почетно, и деньги платят, и ордена всякие. А если своих на земле спас – ничего не дадут, только под зенитки свои же еще и влезешь. Вот они и не лезут, а подранка добить проще, причем на счет это никак не влияет: не важно, кого и как сбил. Они и вертятся поодаль, легких побед ищут.

Леха ничего не сказал, но только потому, что вспомнил, как бесился, играя в «WoT». Сколько раз было, что победа накрывалась медным тазом из-за одного-двух дебилов-фрагодрочеров в команде, которые ради того, чтобы подстрелить еще одного врага и повысить свой личный счет, сливали победу всей команды, сбивая захват вражеской базы или подставляя и даже расстреливая своих же, которые казались им конкурентами. То, что немецкие асы так же фрагодрочат – его никак не удивило. Очень знакомое дело, можно сказать – привычное.

– И к Воробьеву пара таких прицепилась, – продолжил лейтенант свою политико-массовую работу среди личного состава.

Вроде получалось неплохо, хотя сам летчик, рассказывая о своих злоключениях, делал это как-то живее и интереснее. Не, ну ясно, что показ руками перипетий боя помогал изрядно, но не только. Березкин чувствовал, что получается у него сухо, по-газетному, а надо бы не так, по-человечески бы… Так, чтобы сидевшие перед ним измотанные люди прониклись тем, что не одни они корячатся, что не только им трудно, а тяжелый воз войны тянут и другие – и не сказать, кому при этом тяжелее. Но вот как передать ощущения человека, только что вывалившегося из боя на искалеченной полуживой машине, уже навоевавшегося в этом бою вдосыт и видящего, что двое свежих, бодрых, не поцарапанных даже врагов идут деловито его убивать. Даже не убивать – добивать. Неторопливо, уверенно, умело, заходя от солнца, с набранной для этого скоростью, имея полный боекомплект, ничем не рискуя. И потом они вернутся на аэродром – пообедать и дать техникам время поставить на металле истребителя новый значок сбитого самолета.

Лейтенант вздохнул, понимая, что не получится у него так это выразить, как нужно бы, и продолжил, вспоминая, как это рассказывал штурмовик, оживленно показывавший руками действия самолетов – своего и чужих.

– Воробьев как увидел, что два «мессершмитта» – это так немецкие истребители называются – сзади появились, так и понял, что все, конец. Высота смешная, внизу немцы и сзади двое. Скорость у них выше, маневренность выше, вооружение приличное – и пушечное тоже, в общем – разметелят в один заход. А у него вместо крыльев – вологодское кружево: дыра на дыре и дыра между ними; мотор тянет вполсилы, а больше не дашь – масло тут же закипает, тут просто долететь-то – проблема, а уж бой принимать – никак. Да и нечем особо, на зенитки много боезапаса потратил, не рассчитал. И не прыгнешь – высоты нет для того, чтоб парашют раскрылся. Конец хоть так, хоть эдак. До фронта рукой подать, да не дотянуть. А немцы что-то мудрят, вместо того чтоб тут же в хвост выйти и срубить – вокруг облетают. Потом ведущий наверху остался, кругаля писать, вроде как в амфитеатре сидит, наблюдает-любуется, а ведомый пошел в хвост «Илу» вставать. Воробьев сообразил – старший младшему легкую добычу уступил, натаскивает, видите ли, как мама – дочку. И сейчас эта «дочка» будет из Воробьева жаркое готовить, как он недавно сам зенитчиков внизу поджаривал. И такая злость одолела, что фрицы тут па-де-катры вытанцовывают, а его уже и за человека не держат, что в голове просветлело. «Мессершмитт» сзади пристроился, не спеша прицелился, а Воробев свой раскуроченный самолет в последний момент вбок свалил, он это называл «скольжением ушел», термин такой. Немец стрельбу начал, а толку мало, только по крылу немного зацепил, да и то все больше в дырки улетело. И на скорости мимо проскочил – это Воробьев на своем утиле по небу, как самолет братьев Райт ползет, а «мессершмитт» не битый, да и вообще у него скорость повыше. «Дочка», видно, от «мамаши» по радио втык получил, на второй заход попер со всей дури. Разозлился, надо думать, от неудачи, стал спешить – линия фронта уже рядом. Догнал, пристроился, прицелился, а Воробьев в этот момент вообще скорость сбросил, секунду ждал, что от этого штурмовик утюгом в землю брякнет (земля-то рядом!), сердце захватило даже, как завис почти, но удержался как-то, вопреки законам физики, а «мессершмитт» по инерции, толком не выстрелив, мимо уфитилил. Проскочил! Тут уже Воробьев выжал из умирающего мотора все, что тот дать мог, рыло самолету своему задрал, «мессершмитт» сам в прицел влез. И получил из всех стволов – а их у «Ила» четыре – прямо в самый какашник! Разваливаться начал под первыми же снарядами. Задымил, завинтился и прямо по курсу в землю воткнулся со всей скорости; раз – и все! Воробьев даже успел порадоваться, пока ведущий «мессершмитт» из своей зрительской ложи в позицию для атаки спешно выбирался. Потом радоваться было некогда – аккурат наши позиции пошли, да и фриц начал «Ил» прямо в воздухе потрошить, тот чудом сумел на брюхо шлепнуться. Опять же с нами повезло – немца отогнали. Это ротный сообразил. Так-то, конечно, с пистолета он ничего бы «мессершмитту» не сделал, но мы зато сразу поняли, что делать, а там и секунды важны были. В общем, попили чаю, мне ротный велел дать капитану этому сопровождающего бойца и доставить в штаб полка, батальонный распорядился. Мы к разбитому «Илу» вернулись, капитан оттуда парашют свой достал, с приборной доски что-то свинтил… И тут нас удивил – достает балалайку из кабины. Мы оторопели, а он подмигивает и говорит на полном серьезе, что когда обратно летит – то на балалайке играет!