Флейм Корвин - Вор и убийца (СИ)

— Следуйте за мной, — наскоро вписав названные нами имена, гораздо сноровистее, чем давешний лейтенант, вислоусый тюремщик встал из-за стола и направился в коридор, что заворачивал вправо.

Все также молча мы направились за ним. Сразу за изгибом коридора, плотно облепленного факелами и массивными дубовыми дверьми с небольшими окошечками, тюремщик остановился.

— Это ваша, — сказал он и лязгнул замком двери одной из камер. Мы вошли внутрь. — Жрачка и вода будут в полдень. Для нужника берите вон то ведро. Кто-то из вас вынесет его днем, когда еду принесут. И учтите, у нас приличное заведение, нечета тому, что внизу, в подвале.

Вдруг хохотнув без видимой причины, капрал захлопнул дверь и снова загремел замком.

Камера протянулась на семь шагов вперед и три в стороны. Высоко под самым потолком виднелось узкое окошко с прутьями решеток, откуда падал тусклый серый свет раннего утра. Было сухо. В четырех углах лежали кучки высушенной травы, что изрядно удивило. Ни сырости, ни прелости.

— Впрямь, приличное заведение, — произнес я и устроился на соломе. Как же здорово растянуться! День был долгим, а трудная ночь показалась еще длиннее. Кучка приятно пахнувшего сена казалась сейчас мягкой постелью.

В противоположном углу наружной стены лег Джон. Я периодически поглядывал на него, памятуя о последней стычке, да и вообще… Но с момента, как нашли потерявшего сознание Оливера, тот никак не проявлял агрессии в мой адрес. Сейчас Шрам уставился в потолок, задумчиво жуя соломинку.

Очень хотелось спать, однако в голове все время крутились мысли о Фоссе. Беспокойство за бывшего наемника совсем не удивляло, ведь совместное предприятие, когда пан или пропал, часто сближает.

— Что будет с Фоссом? — спросил я. — Церковник говорил о каком-то аббатстве?

— Аббатство Маунт, — ответил Шрам и в сердцах выругался, снова становясь похожим на самого себя. — Проклятый пепел! Аббатсво Маунт — что твоя тюрьма!

Арниец вскочил на ноги и принялся мерить камеру шагами, выплевывая ругательства одно за другим. Я терпеливо ждал пояснений, не осаживая вновь взбешенного Шрама. С ним придется делить замкнутое пространство неопределенное время.

— Скоро четыре года, как я ошиваюсь в Загорье, — продолжил Джон, усевшись на свое место. — Порой до уха доносились рассказы, как кого-нибудь из здешних или гостевых находили укушенным упырями либо прочей нечестью. Кто был мертв, того упокаивали.

Где-то в груди появился холодный комок. Я вспомнил обряд упокоения деревенского вампира, его жуткие глаза с почерневшими белками без зрачков, и забрызганного кровью сельского священника. Одно из самых страшных и неприятных воспоминаний за мои четверть века.

Шрам сплюнул и, найдя себе новую сушеную тростинку, заговорил вновь:

— Кто жив, того отвозят в это аббатство. Я не слышал, чтобы из Маунта возвращались. Попасть туда, все одно, что получить тюремный срок до конца своих дней.

— Нужно вытаскивать Оливера. Далеко до аббатства?

— Не знаю. Ждем Роя, — ответил Джон, покачиваясь на корточках и роняя крепкие ругательства про тюрьму, церковь, нечисть, эльфов, упырей и все треклятое Загорье вместе с Сумеречьем и Запустением. Он определенно не находил себе места в бездействии, покуда Оливер пребывал в цепких лапах инквизиции.

Я же буквально проваливался в сон. Ждем Роя, а сейчас спать. Пока он не очутится в камере, что-то предпринимать бессмысленно. Засыпая, вдруг поймал на себе пристальный взгляд Шрама и даже сквозь тягучую дремоту понял, что он смотрит на меня как-то по-новому. Без обычной для себя бычьей злобы.

Хорошо, не рассказал ему, что нападавший проник в комнату из-за меня…

Ржавые петли скрипнули, дверь открылась и впустила внутрь Роя. Вместе с ним прибыло три закупоренных кувшина вина, четверть сырного круга, ржаной хлеб, десяток луковиц и какой-то небольшой тюк, завернутый в серый шерстяной плащ. Мне показалось, что Акан зашел в камеру, едва я закрыл глаза.

— Это тебе, — произнес Рой, кидая в мою сторону тряпичный ворох. Там был наряд купца средней руки, из наших запасов. Горец догадался захватить мне смену взамен испачканной кровью одежды. Я был крайне благодарен ему и тут же принялся переодеваться.

— Сколько часы показывали? — спросил я, надев поверх свежей рубашки теплый плотный камзол из грубой ткани.

— Почти восемь, — ответил толстяк. На пути во внутренний бастион его должны были вести через площадь 'Двух кузнецов', где имелся дом купеческой гильдии графства с уличными часами на фасаде.