Константин Соловьев - Америциевый ключ

- Потому что мы с тобой так решили, братец.

- Перестань. Мы оба знаем, что так решила ты. Мое желание не играло никакой роли. Это ты хотела здесь остаться. Я лишь согласился.

- Разве тебе не надо следить за полем?

- Еще шесть минут, и никого нет. Видимо, Бруттино пунктуален. Так почему?

Она погладила пальцем узкий бледный лоб. У любого человека этот жест выражал бы задумчивость. Но Греттель не использовала жестов – ей они были не нужны. Скорее всего, это было расчетливое механическое движение, призванное показать, будто она задумалась. И выглядело это даже естественно. Все-таки она научилась многому за эти годы. Прекрасная мимикрия.

- Вальтербург не хуже других городов. Здесь мало геноведьм и много работы.

- Тебя никогда не интересовали деньги.

- У меня есть исследования.

- Ты могла бы заниматься ими где угодно. Оборудовать лабораторию где-нибудь в Пацифиде и точно так же смотреть в окуляры. Или вообще поселиться где-нибудь в пустыне или дремучем лесу. Геноведьмы любят уединение, разве нет?

Две белые брови, дрогнув, сблизились на миллиметр – Греттель нахмурилась.

- Тебе обязательно нужна причина, отчего именно Вальтербург?

- Да.

- Именно сейчас?

- Да.

- Я уже привела их. Но они тебе не подходят. Раз так, придумай свою.

- Уже придумал.

Он взглянул на хронометр. Все еще шесть минут.

- И какая же она?

- Мне кажется, ты нарочно выбрала Вальтербург. Старый город, заселенный неисчислимым множеством генетически-увечных мулов. Средоточие боли и уродства.

- Глупо упрекать геноведьму в садизме. Я не испытываю удовольствия от чужих мучений.

- Я знаю, ты к ним безразлична. Но я говорил не о садизме. Мне кажется, этот город - твой… личный тест. Твой инструмент, с помощью которого ты исследуешь саму себя.

- И что я ищу?

- Не знаю. Себя? Свою человечность?

Греттель немного наклонила голову, словно оценивая его слова на слух, как музыку.

- Интересно, - признала она, - Поясни.

- Возможно, ты давно запуталась в себе. Потеряла водораздел между человеком, которым когда-то была, и геноведьмой. Если он был, этот водораздел. Слишком далеко ушла в своих исследованиях. И в какой-то момент обнаружила что сама уже не помнишь, кто ты. Что окружающий мир в какой-то момент стал настолько чужд и непонятен, что нет уже репперных точек или маркеров для привязки. Ты как ученый, что двинулся по тропинке Железного леса, исследуя его, но зашел так далеко, что безнадежно заблудился в чаще. И теперь отчаянно пытается вспомнить хотя бы направление.

- Не понимаю твоих метафор, братец. Но изящно. Только причем здесь город?

- Ты специально поселилась среди генетически-изувеченных мулов. Чтоб видеть их каждый день. Чтобы что-то постоянно напоминало тебе о том, что клетки, которые ты изучаешь под микроскопом, живут не сами по себе. Они – чья-то боль, чье-то тело, чей-то разум. Ты хочешь понять, отзывается ли в тебе на это твоя человеческая часть. Стимулируешь ее, как стимулируют омертвевшую мышцу разрядами тока.

- Ну и как, по-твоему? Мне удалось чего-то добиться?

- Я не знаю, - честно сказал Ганзель, - Твое исследование длится уже семь лет. Но его результаты известны только тебе. И иногда мне даже кажется, что лучше пусть так и будет.

Греттель улыбнулась. Впервые за всю свою жизнь – без причины. Ганзель ожидал, что она что-то скажет, но геноведьма ничего не сказала. Стала смотреть в поле, дыша в сложенные ладони.

Ганзель рефлекторно бросил взгляд на хронометр – четыре минуты.

Стрелка почти успела отсчитать еще одну, когда Греттель нарушила установившееся молчание.

- Вопрос за вопрос, братец.

- Давай, - он пожал плечами, - Отчего бы нет?

- Почему ты так боишься принять мою помощь?

- Глупый вопрос, - пробормотал он, с удивлением обнаружив, что этот неожиданный вопрос сумел зацепить его.

- Мою помощь как геноведьмы. Ты ведь знаешь, что твое тело несовершенно. Оно изнашивается, становится слабее и ненадежнее. Ты чувствуешь это. Но не принимаешь моей помощи. А ведь я предлагала ее тебе бессчетное количество раз. Я могу обновить старые клетки твоего тела. Сделать кости прочнее, мышцы сильнее, кровь – горячее. Я могу сделать так, чтоб ты снова ощущал себя двадцатилетним. Но ты всегда отказываешься. Почему?

Он передернул плечами – проклятая влага пробиралась даже под плащ. А может, это еще отчего-то его пронизало сыростью по спине.

- Ты же знаешь, я терпеть не могу все эти магические штучки. Не хочу, чтоб кто-то лез внутрь моего тела и что-то там подкручивал и подпиливал.