Константин Соловьев - Америциевый ключ

- Десять минут до полудня.

- А когда он закопал пробирки?

- Ровно в полночь.

- А ты…

- Нет. Не вижу. Не шуми.

Овраг Ганзель подобрал с таким расчетом, чтоб открывался хороший вид на поле. На ту его часть, где еще можно было угадать участок рыхлой земли с холмиком. Овраг порос ржавой густой травой, вдобавок он прикрыл его дерном, так что даже обладатель орлиного зрения едва ли разглядел его позицию с пятидесяти метров. Мушкет же был пристрелян на сотню.

Ганзель знал, откуда должен был появиться Бруттино, но на всякий случай постоянно оглядывал окрестности. Мушкет терпеливо ждал на импровизированном бруствере, глядя в небо своими тремя глазами. В этот раз он был снаряжен не картечью, а зажигательными пулями. И Ганзель готов был поклясться, что всадит как минимум две из трех прямо в центр бочкообразной деревянной груди прежде, чем Бруттино сообразит, что происходит.

Но Бруттино не было. И, хотя до полудня еще оставалось время, Ганзель отчего-то ощутил беспокойство. Странно, что Бруттино не пришел заранее за своими пробирками. Теперь, когда его желание могло стать явью, эти пробирки должны были представлять для него еще большую ценность. Ганзель не удивился бы, если б Бруттино и вовсе решил остаться на Миракловом поле, караулить их всю ночь. Но он не остался. Пришел к полуночи, едва видимый безлунной ночью, некоторое время возился на поле, копая углубление, потом засыпал яму и растворился в ночи.

Ганзель, видя его смутный, копошащий в земле, силуэт, испытывал огромное желание выстрелить прямо сейчас, но приобретенная с годами осторожность заставляла голодную акулу проявлять терпение. В темноте можно запросто промахнуться с такого расстояния, а Ганзель собирался стрелять наверняка. Другого шанса никто ему не даст.

- Здесь и верно был подземный реактор? – спросил он шепотом, боковым зрением наблюдая за тем, как Греттель кутается в плащ.

- Здесь было овечье пастбище, - негромко ответила она, приглаживая отсыревшие за ночь волосы, - В те времена, когда овцы были съедобны и от них еще не отбивались огнеметами. Но реактора здесь никогда не было.

- Какой циничный обман!

- Цель оправдывает средства, - безразличным тоном произнесла Греттель.

Сейчас она казалась такой же холодной и твердой, как обмотанный тряпками мушкет. И Ганзель знал, что в ее словах - не фигура речи. Это был ее истинный подход к миру – бестолковому, страшному и неизведанному миру, населенному всякими букашками, вроде мух, овец и людей. Цель должна быть достигнута. Средства – лишь инструмент. Инструмент можно вытереть после грязной работы и вновь пустить в дело. Или швырнуть в мусорную корзину.

Сейчас ее целью был америциевый ключ. Если для достижения этой цели требовалось обмануть или превратить деревянное существо в корчащийся пылающий факел, Греттель не собиралась переживать на этот счет. Цель должна быть достигнута наиболее коротким путем – безжалостная рациональность. Все остальное не играет роли.

«А кто я сам для нее? – внезапно подумал Ганзель, делая вид, что возится с мушкой прицела, - Цель или тоже средство? Много лет я был уверен, что она любит меня. Любовь геноведьмы – странная штука, ну да черт с ней… Но что я, в сущности, знаю об этой любви? Как она проявляется? Как говорит сама Греттель, у каждой реакции должны быть свои признаки. Где признаки того, что я ей не безразличен? Что я в ее глазах не бездушный инструмент, который защищает ее жизнь и облегчает быт? Что, если она вовсе не способна испытывать какие-либо чувства, и этими чувствами я наделил ее в своем воображении?»

Чтобы отвлечься от этой мысли, он бросил взгляд на хронометр – семь минут до полудня – но мысль вернулась назад с настойчивостью голодной мухи.

«Она позволила тебе мучиться от жажды в доме на крыше. Она позволила Антропосу почти задушить тебя. Все это ради того, чтоб сберечь собственную жизнь. Стать еще на шаг ближе к цели. Предельно рационально, что сказать. Что, если в ее прозрачных холодных глазах ты сам – просто инструмент? Удобный, привычный, даже ценный. Но все-таки – инструмент. Который рано или поздно придется бросить в корзину ради достижения цели… Просто до сих пор у нее не встречалось достаточно серьезной цели, чтоб пожертвовать инструментом. Теперь есть».

- Греттель.

- Ммм.

- Греттель.

- Что?

- Почему мы остались в Вальтербурге?

Вопрос был неожиданным и неуместным, но ее бесцветные глаза взглянули на него совершенно без удивления.