Константин Соловьев - Америциевый ключ

- Возможно, мне хватит и этих, - произнесла Греттель.

- Возможно?..

- Это интересные образцы. Они будут представлять ценность, если их немного… улучшить.

- Я был помощником уличного «шарманщика», а не геномагом, - нахмурился Бруттино, - Как их можно улучшить?

- Мираклово поле.

- Простите?..

- Что-нибудь слышали о Миракловом поле?

- Нет.

- Неудивительно. Слухи о его существовании отмирают. И верят в него разве что дети, как и в легендарный америциевый ключ, отпирающий подземную сокровищницу…

«Играешь с огнем, сестрица», - мысленно предупредил Ганзель, захваченный, однако, тем, как спокойно и небрежно геноведьма ведет свою роль.

- Что за поле?

- Обычное поле за городом. Говорят, несколько веков назад под ним располагался атомный реактор. Или генетическая лаборатория, сейчас уже никто не может сказать. Во время войны там произошел взрыв. Подземный, на многокилометровой глубине. С тех пор Мираклово поле стало не совсем обычным полем.

- Излучение? – отрывисто спросил Бруттино.

- Да. Особенного, даже уникального, спектра. На поверхности его почти невозможно обнаружить. Обычное поле. Но оно обладает особенностью излучать определенный порядок нейтронов на то, что в нем закопано.

- И вы предлагаете…

- Да.

- Закопать пробирки с генозельями в землю, точно какую-нибудь морковку?

- Ровно на двенадцать часов.

- Впервые слышу о подобном методе.

- Вы и обо мне впервые услышали лишь этим вечером, - накладная морда помешала Греттель изобразить достаточно саркастичную усмешку, но вышло все равно неплохо.

- Значит, если продержать эти пробирки сутки в земле на Миракловом поле, их стоимость в ваших глазах увеличится?

- Десятикратно.

- И вы примете контракт?

- Несомненно.

- Но вы можете сделать это и сами. Я расплачусь с вами зельями, а дальше можете закопать их хоть на грядке.

Резонно, согласился мысленно Ганзель, не так уж и глупа эта деревяшка.

- Не торгуйтесь с геноведьмой, - резко ответила Греттель, - Или у вас есть то, что мне надо, и тогда мы заключаем контракт. Или у вас этого нет – и тогда я ухожу.

- Жадность – мать жестокости, - произнес Бруттино задумчиво, скрип его голоса стал едва слышен и мягок, как скрип покачивающейся деревянной колыбели, - Вам ли не знать этого?

- Цена, установленная геноведьмой, не обсуждается.

Бруттино вновь сел. Янтарные глаза горели стылыми болотными огоньками, пока сучковатые пальцы бережно собирали пробирки.

- Возвращайтесь завтра вечером, - наконец сказал он, не глядя на них, - И захватите свое волшебное зелье.

* * *

Ганзель чихнул в ладонь. С рассветом выпала роса, и овраг, в котором он сидел, прикрывшись зарослями травы, мгновенно отсырел, превратившись в грязную канаву. На нем был теплый, подбитый мехом плащ, и он помог ему продержаться в овраге всю ночь, но и он не мог вечно защищать своего хозяина от холода.

«Надо было оставаться в шкуре кота, - подумал Ганзель, заботливо смахивая ледяную влагу с приклада мушкета. Укутанный промасленными тряпицами ствол не боялся ржавчины, но все остальное постоянно покрывалось свежей капелью, - А хвостом можно было бы неплохо гонять мух…»

Мухам ни холод ни влага не служили помехой. Они поднялись с рассветом и со свойственным им любопытством принялись изучать Ганзеля и его мушкет. Толстые, неторопливые, они важно ходили по прикладу, выискивая на нем следы пота и жадно их облизывали. Одна муха, самая наглая, норовила атаковать нос Ганзеля и обиженно жужжала всякий раз, когда бывала им отвергнута. У нее было штук двадцать крыльев, вдобавок от жадности она стучала полной пастью вполне человеческих зубов. Ганзель с удовольствием бы раздавил ее, но предпочитал лишний раз не шевелиться, чтобы не выдать своей позиции.

Греттель спала неподалеку, с головой спрятавшись в том же овраге, где посуше, и завернувшись в плащ. Ганзель не собирался ее будить – геноведьме требовался отдых. Освобожденное от фальшивой рыжей шерсти лицо казалось по-детски беззащитным и осунувшимся, опустошенным.

«Не разбудить бы ее выстрелом, - подумал Ганзель, поправляя на геноведьме плащ, - Пожалуй, шикну ей заблаговременно, чтоб не испугалась…»

Но будить ее не потребовалось, потому что глаза Греттель вдруг распахнулись сами собой, мгновенно, точно включились два сложных индикатора. От сна в них не было и следа.

- Который час, братец?

Ему потребовалось повозиться, чтоб достать из кармана хронометр и открыть крышку.