Константин Соловьев - Америциевый ключ

Варрава хрустнул суставами пальцев, получая явное удовольствие от еще не произнесенных слов.

- Он хотел стать живым мальчиком.

Ганзель почувствовал себя так, словно ему самому по затылку ударили суковатой дубинкой. Мальчиком!.. Это деревянное чудовище, разорвавшее на сцене огромного крокодилообразного мула, вознамерилось стать всамделишным живым мальчиком?.. Нелепица. Вздор. Абсурд.

Греттель не торопилась смеяться, но и оглушенной она тоже не выглядела. Кажется, эту новость она восприняла достаточно легко. Может, ожидала чего-то подобного?

- Мальчиком! – Варрава все не мог успокоиться, лупил своими огромными тяжелыми ладонями по подлокотникам кресла, отчего то скрипело, - Представляете? Деревяшка хочет стать человеком, ну и номер!

Ганзелю захотелось немедленно покинуть кабинет и его хозяина. Разговор затягивался – неприятный, ненужный, бесполезный разговор. Но он знал, что нельзя спешить. Если Варрава почует его интерес к ключу, все может усложниться. Едва ли старик настолько глуп, чтоб открыто претендовать на имущество «шарманщика» Арло, но вот нюх на выгоду у него феноменальный, лучше, чем у акулы – на кровь. Почует мгновенно.

- Это невозможно, - сказал Ганзель вслух, - Дереву никогда не стать человеком. И дураку понятно. Верно, Греттель?

Греттель промолчала. Едва ли она не услышала вопроса, скорее, не сочла нужным говорить очевидную банальность. Даже геномагия не творит чудес. А превращение дерева в человека – это самое настоящее чудо.

- Однако, мальчонка проявил похвальную настойчивость, - заметил Варрава, отсмеявшись и утерев выступившие слезы, - Он обошел, наверно, добрую половину геноведьм и геномастеров, не чураясь самыми последними. Успехов, понятно, не стяжал. Кое-где его сразу разворачивали от порога. Другие, те, для кого золото дороже репутации, делали вид, что готовы ему помочь.

- И чем заканчивалось?

- Для последних двух геноведьм – ничем хорошим. Они выманили у него несколько золотых, якобы, на ингредиенты для волшебного зелья, но обернулось все пшиком. Бруттино остался недоволен, и убил их своими же руками. Оторвал головы и расчленил. Мне кажется, из него бы получился прилежный и добрый мальчик, - Варрава снова захохотал, раскачиваясь в инвалидном кресле, - Кстати, я сам из-за него понес убытки. Когда мои ребятки его вязали на пороге у очередной геноведьмы.

- Надеюсь, они тебя не разорят.

Варрава посерьезнел.

- Между прочим, он обошелся мне в трех слуг. Дрался, как осатаневшая тварь из адских бездн. Не чувствовал ни усталости, ни боли. У одного он голой рукой вырвал целиком легкие из груди. Никогда бы не подумал, что деревяшка может быть такой твердой… И такой злой. Второму вывинтил голову из плечей так запросто, словно это была перегоревшая лампочка. Третий всадил в чурбан пулю, но не смог даже пробить шкуры, а Бруттино в ответ воткнул ему мушкет в глотку. Кабы не принесли сети, попортил бы еще с десяток людей…

- Проведи эти потери как рабочие издержки, - посоветовал Ганзель, - Кому, как не тебе, знать, что искусство требует жертв.

Господин Варрава кисло улыбнулся и невозмутимо отхлебнул вина из бокала. Бокалы Ганзеля и Греттель так и остались стоять нетронутыми.

- Я не в убытке. В кошеле у этого полена нашли полсотни золотых монет – то, что он не успел потратить на геноведьм. И, поскольку они в нашем договоре не фигурировали, я рассудил, что вправе взять их себе, как сторона, наиболее потерпевшая. А парнишка-то ваш, между прочим, аскет. Иметь при себе такую прорву денег, и жить хуже последнего мула. Снимал самую дешевую комнатушку, питался всякой дрянью, носил рванье… Удивительный скряга. Теперь-то ему деньги, понятно, ни к ч ему. Наши актеры работают не ради презренного металла, а ради любви публики! Они – люди искусства!

Ганзель ощутил, как тело изнутри пронзило множество ледяных серебряных иголочек. Золотые монеты в кошеле Бруттино. Где деревянный мальчишка мог найти их? Возможно, дело было вовсе не в экономности. Он попросту не успел их потратить. А приобрел…

Быть может, именно в эту минуту, когда они любезно разговаривают с господином директором театра, чьи-то грязные пальцы откупоривают пробирку, готовую выплеснуть в окружающий мир смерть в ее самом отвратительном обличье…

- Что еще при нем было? – резко спросил он.

Господин директор театра удовлетворенно улыбнулся. Ганзель не сразу понял, чему. Разумеется, старый паук сознательно испытывал его хладнокровие. Проверял на зуб. Нарочно ничего не сказал о второй половине уговора. Видимо, проверял, не заволнуется ли заказчик. И, как обычно, оказался хитрее всех тех, кто имел неосторожность заключать с ним договоры.