Константин Соловьев - Америциевый ключ

«Теперь он знает нас в лицо, знает и имена, - подумал он, надеясь, что никто не заметит выступивший на лбу мелкий пот, - Замечательно. Остается только надеяться, что его карьера в «Театре плачущих кукол» будет очень долгой. Или, напротив, короткой…»

- Лучше вам избавиться от него, господин директор.

Варрава впервые услышал голос Греттель, и это больше удивило его, чем обрадовало.

Он даже приложил ладонь к уху.

- Простите, госпожа геноведьма, я не ослышался? Избавиться? От моего лучшего приобретения за последние десять лет? Не проще ли сжечь сразу театр?

- Возможно, и проще, - легко согласилась Греттель, - Если есть гарантия, что дерево, из которого он состоит, горит. Но я бы все-таки предложила хорошую циркулярную пилу.

- Простите, но мне претит столь варварское обращение с собственным имуществом!

- Жадность – мать жестокости.

- …а глупость – мать всех бед, - отозвался с неприятной усмешкой Варрава, - Я тоже знаю древние поговорки, госпожа геноведьма. Но вы же не всерьез предлагаете пустить под нож гору золотых монет?

- И тем спасти себе жизнь. Даже я не знаю, чего ждать от этого существа, хотя именно я подарила ему жизнь. Я уже вижу, что процесс зашел гораздо дальше, чем мне виделось изначально. И процесс этот шел неконтролируемо. Перед вами не деревянный мальчик, как может показаться, а плотоядное растение, для которого мы все здесь – не более, чем упитанные мухи. Вы, господин директор, судя по всему, опытный человек.

Господин Варрава вскинул голову:

- Я содержу этот театр уже тридцать лет!

- Наверно, отлично разбираетесь в актерах, - ничуть не смутившись, заметила Греттель, - В кровожадных садистах, безумных рубаках и опьяненных гормонами мулах. Так вот, Бруттино – это нечто совершенно иное. Вам может показаться, что вы понимаете его и сможете выдрессировать. Что предстоит всего лишь сломать его, и рано или поздно он сделается послушен. Вы рассматриваете его всего лишь как очередную куклу, из крови и плоти. Кровь всегда понятна, а плоть - послушна. Но он не такой.

Господин Варрава басовито расхохотался. Так, что зазвенел чан с дергающимися в нем пиявками. Мистер Дэйрман угодливо вторил ему тонким голосом.

- Ох, госпожа геноведьма, чертовски благодарен вам за совет, уверен, вы дали его от чистого сердца, только давайте оставим кости псам, а кукол – кукловодам. Может, в геномагии вы понимаете побольше многих в этом гнилом городишке, да только в театре командую я. Кроме того, если не ошибаюсь, нас связывает уговор. С вас – мальчишка, с меня – то, что при нем было, так? Что ж, контракт выполнен, а дальнейшее уже не ваша забота. Коль угодно, купите у лесника телегу дров и наклепайте дубоголовых ублюдков на свой вкус. Но этот – мой.

Греттель смерила его ледяным взглядом. Едва ли она вообще представляла себе образ мыслей господина Варравы. Впрочем, Ганзель не был уверен в том, что сам имеет о нем достоверное впечатление. Старик часто выглядел простодушным хитрецом и напыщенным болтуном, но почти всякий раз это оказывалось ловкой имитацией, очередной ширмой, за которой пряталась его паучья сущность. Убедиться в этом могли десятки много о себе воображающих хищников Вальтербурга, которым старик перекусил хребет. В переносном, разумеется, смысле.

- Дерево не умеет ненавидеть, - сказала Греттель, глядя прямо в лицо Варраве, - Это человеческая черта, не имеющая под собой разумного, как для флоры, обоснования. Но оно умеет устранять препятствия и бороться за свое существование. Часть вшитого в наш генокод инстинкта самосохранения, извлечь который не под силу и геномагу. Вам кажется, что Бруттино в вашей власти. Наверно, так оно и есть. Но вы недооцениваете упрямство и целеустремленность растений.

- Сейчас вы наверняка скажете что-то на счет того, как быстро и неумолимо растет молодой бамбук, - ядовитая усмешка Варравы, пусть и задрапированная густой бородой, неприятно царапнула. Но Греттель ее не заметила.

- Просто подумайте о том моменте, когда ваше дерево решит, что препятствие к его росту и существованию – вы сам.

Варрава рассмеялся. Немного сухо и неестественно, как показалось Ганзелю. Показалось и больше. Показалось, что за личиной Варравы, болтливого старика, как за приподнятой крышкой норы, мелькнула морда земляного паука – три пары матовых немигающих глаз, внимательно изучающих собеседника. Однако иллюзия эта быстро рассеялась. Варрава быстро вернул себе обычное благодушие и щелкнул пальцами.