Ольга Онойко - Люди Весны

— Вильян Эсора, — сказал Кегта. — Странный парень! Вот я не вижу, что там творится, а скажу. Перед ним сидит полтора десятка человек и все его хотят, а он играет. Чем больше играет, тем больше хотят. Но сам он не закончит, пока его не завалит кто–нибудь решительный.

Арга разулся, оторвал себе ещё кусок мяса и растянулся на шкурах.

— Я уже думал, меня не выпустят, — пожаловался он. — Проклятые цанийские отцы! Назойливые как мухи. А что за дичь они несут!

— Такую дичь — стрелять да жарить, — откликнулся Ирса.

— Если бы! Нет, если мне снова начнут рассказывать про то, что половина моих святых предков была слаба, порочна и ущербна умом, я либо блевану, либо покалечу кого–то.

— Да ты святой, Арга, — Кегта хохотнул. — Ниффрай кого–то уже покалечила.

— Они чуть что молятся Джурай, — раздражённо бросил Арга. — Они пугают детей Железной Девой. Они каждый день видят на улицах наших воительниц. Как всё это помещается в их головах?

— Это невозможно понять, — сказал Кегта, — и не пытайся. Забудь об этом сегодня.

Он наконец справился с бочонком и разлил по чашам пенистое пиво. Арга слизал с пальцев мясной сок и одним глотком выхлебал чашу.

— О, — сказал он, уронив голову на подушки, — мне уже лучше.

Кегта подсунул ему новую чашу и уселся, скрестив ноги.

— Гляди, — сказал он, — ещё уснёшь и проспишь всё самое лучшее.

— Стану лет на сто старше — может, такое со мной и случится.

Близнецы засмеялись.

Они с Аргой выросли вместе и вместе учились. В юности Ирсу и Кегту всё время путали между собой, потом им это надоело и Кегта отрастил роскошную бороду. С этой бородой он был похож на лесное чудище. Зимой, когда Кегта облачался в меховой плащ, маленькие дети его пугались. Оба Луяна были огромны как медведи. Рядом с ними Арга чувствовал себя не сказать чтоб маленьким, но мужчиной вполне средних размеров.

— Эх, — сказал Кегта, жуя, — а всё же славная была ночка! Стража цанийская по большей части плюгавая, пнёшь — и лежат, отдыхают. Но у Башни Коллегии крепкие парни стояли. Кремни! Ирсу вон с третьего этажа скинули, а он ничего, отряхнулся и снова побежал.

Ирса сощурился.

— На Кегту, — сказал он, — десяток насел. Пока он их раскидывал, какой–то магистр выбежал и огнём швыряться начал. На Кегте доспех раскалился докрасна, а он ничего, заорал только и зарубил магистра.

Кегта крякнул.

— Слышишь, — не унимался Ирса, — сними рубаху, покажи, следы остались ещё?

Кегта, не чинясь, разделся и уставился на собственное брюхо.

— Вся шерсть сгорела, — сказал он со смехом, — а следы уже сошли. Придётся плешивым ходить. Но если кто меня спросит, кого Пресветлая Фадарай больше всего из весенних любит, я знаешь что отвечу?

Арга с интересом приподнялся.

— Есть у нас такой парень, — продолжал Кегта, — мальчишка совсем, Луян Фрита. Красавчик писаный, аж глазам сладко. Может, Пресветлая за то его и полюбила. Так вот: ему цаниец руку в запястье отрубил. Этот Фрита цанийца прирезал, подобрал свою руку, сруб облизал и приставил. Срослось.

— Шутишь!

— Сам видел.

Арга присвистнул.

— Славно, если так, — сказал он. — Ходили слухи, что благословение со временем уходит. Сроки наши сокращаются.

— Плюй на слухи, — посоветовал Кегта. — Святого Лагу сама богиня поцеловала, он и жил два века. Остальные с самого начала по полтора. А коли хочешь ещё слухов, то держи: говорят, когда возьмём Элевирсу и пойдём к южному берегу, сроки наши увеличиваться начнут. И не только наши. Чем больше Воспринятых, чем шире весна в мире, тем и век человеческий дольше.

Арга улыбнулся.

— Так что же, — сказал Ирса, отвечая улыбкой, — пойдём на Элевирсу, Арга? На следующий год?

— Трон заждался, — поддержал Кегта. — Всё старое Королевство будет весенним. Я так думаю, законники в Элефрикке уже рядят, как им по Правде Лаги верно судить.

Арга хмыкнул и перекатился на спину.

Вспомнилось детство, проведённое в столице. Думая о тех годах, Арга мысленно переходил на язык Королевства. Река, разделявшая Вирсу и Фрикку, звалась Зиланнен — на языке весенних Селенай, но Арга не помнил, чтобы кто–то называл её так. Стремительная и холодная, Зиланнен впадала в Мильфраннен. Её берега убрали камнем ещё в незапамятной древности и устье её было узким. Дети весенних прыгали в неё с набережной и позволяли реке нести их, пока их не принимали, точно объятия, медленные тёплые воды Мильфраннен. Выплыть из Мильфраннен было просто, из Зиланнен — почти невозможно. Другим детям строжайше запрещали играть так, но самые отчаянные всё равно присоединялись к весенним. За это их уважали и всегда помогали, если им приходилось туго. Многие из них позже стали Воспринятыми и ушли с весенними в Аттай.