Ольга Онойко - Люди Весны

— Ешь.

— Что я должен сделать? — едва слышно спросил Маррен.

Арга пожал плечами.

— Сейчас — ничего. Я просто хочу, чтобы ты жил.

Колдун обречённо закрыл глаза.

— Да, Арга.

Арга снова покусал губу. На сердце у него стало скверно. «А ведь он хочет умереть, — подумалось ему. — Закон терзает его. Эрлиак прав… Нет. Он — не более чем оружие, пусть и великое оружие. Его желания не важны». Но уверенности Арга не чувствовал. Помедлив, он сказал:

— Магистр Цинтириан. Единственный из старой Коллегии, кто сбежал от нас. Ты можешь сказать, где он сейчас?

Маррен с усилием проглотил кусок и задумался, сложив руки на коленях.

— Да, — сказал он наконец. — Цинтириан добрался до Элевирсы. Сейчас он в Элефрикке, в Университете. Они… говорят. Он… пугает магистров Элевирсы жестокостью весенних. Он… надеется, что побудит их готовиться к войне. Он… ошибается. Они… боятся.

— Это хорошо, — заметил Арга.

— Да, Арга.

Арга сдержал вздох.

— Что же, — сказал он. — Можно кормить тебя насильно. Но как заставить тебя спать?

Колдун посмотрел на него медленным безразличным взглядом и не ответил.

Арга начал улыбаться задолго до того, как подъехал к лагерю. Время шло к полуночи. Шатры на пологих прибрежных холмах сияли так ярко, что затмевали звёзды. Повсюду протянулись череды светильников. Огромные факелы на высоких шестах издали казались гигантскими цветами. Узорчатые фонарики мерцали здесь и там. Длинные гирлянды колосьев и листьев, сплетённые из полотняных полос, окутали чарами: ткань лучилась зелёным и золотым магическим блеском. Шатры окружала щитовая ограда из дерева и парусины, за ней не видно было костров, но они пылали и наполняли лагерь теплом и светом. Ветер доносил звуки песен. Где–то в дальней стороне несколько флейт дружно свистели плясовую. Рядом с тропой журчала вода. Постройки спускались к самой реке. На медленных тёмных волнах Милефрай покачивались плоты — каждый с резной аркой, увитой цветами — и соединённые цепью лодочки, в которых пылали огоньки фонарей.

Он ехал без седла и узды. По пути его обгоняли другие опоздавшие и даже не приветствовали Аргу — так торопились. Он никого не окликал. Добравшись к высоким воротам, он спрыгнул с Ладри и отпустил братьев пастись и рыбачить.

До сих пор Арга чуял лишь ароматы осенних трав и сырость реки, но стоило ему заглянуть в ворота, как нос его уловил благоухание жарящегося мяса. В животе заурчало. Арга вспомнил, что последний раз ел утром, рассмеялся и порысил, как пёс, в сторону вкусного запаха.

По пути на него налетела Тинкай, облачённая в одни драгоценности; но золотых цепочек на её плечах и бёдрах было столько, что она казалась и впрямь одетой. Тинкай схватила Аргу ладонями за шею и расцеловала. Рука Арги прилипла к её тугой груди, залитой мёдом. Арга извернулся и успел облизать левую грудь. Тинкай с хохотом вырвалась и убежала. Тряхнув головой, Арга выдохнул. Рот его растянулся в ухмылке.

— Во славу Фадарай, — сказал он, проводив Тинкай взглядом, — как я это люблю!

— Эге–ге! — услыхал он и обернулся: от ряда дальних шатров навстречу ему шагали близнецы Луяны. Кегта нёс на плече здоровенный бочонок, а Ирса как дубину волок жареную бычью ногу.

— Арга! — сказал Ирса. — Давно ли ты здесь? Мы спрашивали о тебе.

— Только вошёл! И я голоден как волк.

Ирса хохотнул, поднял бычью ногу и зубами оторвал от неё изрядный кусок мяса. Арга поймал его в броске и вгрызся. Жизнь и доселе была неплоха, но тотчас стала ещё лучше. Кегта приблизился и свободной рукой потрепал Аргу по волосам.

— Пойдём с нами, — сказал он. — Знаю уютное местечко, где можно поваляться и перекусить. Набить брюхо — большое дело, вот так я думаю. Иначе не хватит сил порадовать всех, кто нынче ночью на тебе повиснет.

— А где Лакенай?

— Она танцует на берегу, — Кегта подбросил бочонок и поймал в воздухе. — Если ты помешаешь ей плясать, она отлупит тебя, как Тия твоих жеребцов. Так что посиди с нами и выпей.

Кегта был кругом прав. Смеясь и перешучиваясь, Арга отправился с близнецами. Те привели его к маленькому навесу в стороне от прочих. Под навесом были разбросаны подушки, укрытые шкурами и коврами, а перед ним пылал костерок. Ирса ногой подпихнул блестящий поднос, опустил на него бычью ногу и выудил откуда–то чаши. Кегта пристроил бочонок понадёжнее и склонился над ним.

Со стороны доносилось пение скрипки, до странности чистое и печальное.