И. Намор - В третью стражу

Все еще посмеиваясь — то ли над собой, то ли еще над кем или чем — Олег спустился вниз, чтобы выпить, и к своему удивлению встретил там Виктора.

— Не спится? — Спросил он, наливая себе чего-то, что просто первым под руку попалось.

— Да вот перегулял, — пожал плечами Виктор. — А ты?

— Есть такой анекдот. — Вместо ответа сказал Олег. — Стоят трое мужиков. Мимо них проходит красивая женщина. Один другому: ты с ней спал? — Нет. А ты? — И я нет, а ты? — Спрашивают они третьего. И я нет, отвечает. И тогда все трое: ну и блядь!

— Это ты о ком? — удивился Виктор.

— Скорее, о чем, — усмехнулся в ответ Олег и выпил алкоголь, оказавшийся пастисом.

«Не страшно…»

— А Ольга?

— Помнишь фильм «Клуб Коттон»? — Спросил Олег, закуривая.

— Ну?

— Как Гир пьяную девушку спать укладывал, помнишь?

— Ну, так… не очень. — Признался Виктор. — А что?

— А то, — усмехнулся Олег. — Что та с Гиром хоть говорила…

Пробуждение было долгим и… нет, не мучительным, конечно же, но каким-то тягостным, что ли… Если бы еще знать, что она при этом имела в виду, но вот со знанием и пониманием дела обстояли пока более чем скверно.

«Hé là, fifille, t'en tiens déjà une bonne; t'as eu déjà ton fade [223] Шлюха (нем. Арго). , — подумала она, но мысль получилась не радостная, а скорее тоскливая. — А пить надо меньше или вовсе не пить… Ох!»

Но похмелье на то и похмелье, чтобы страдать.

«Avoir mal aux cheveux [224] О, ля-ля, а ты девушка, кажется, неслабо набралась (фр. сленг) … Очень верное заме…» — Она вдруг споткнулась на этом ничего не значащем, в общем-то, слове, потому что кое-что вспомнила, и воспоминание это едва не отправило ее в нокаут.

«Царица небесная!» — Она подняла край одеяла и заглянула туда, в теплый полумрак «маленького ночного мира».

Ну, что сказать? Все так и было, как подсказывали чувства. Да и без этого, сейчас Таня увидела, где на самом деле находится ее одежда, включая шелковые панталоны и бюстгальтер. Все это было очень живописно разбросано по комнате, но вот предметов мужского гардероба уже не наблюдалось. Они — эти предметы — исчезли вместе с мужчиной, вызывавшим теперь, что называется, на утро, весьма противоречивые чувства. С одной стороны ей было удивительно хорошо. То есть, голова болела, и мутило, что не странно, но в тоже время и хорошо было, в том самом, первозданном смысле слова. Впрочем, ничего удивительного! Хороший секс еще никому вреда не принес. А секс по смутным воспоминаниям, и в самом деле, был хорош. Вот только… Увы, но… Разумеется Степан симпатичный мужчина, и все такое, но она его в любовники как-то не планировала. Экспромт, так сказать, случился. И что с этим теперь делать? И как быть с Олегом?

«Ох!» — Вот мысль об Олеге и была той ложкой дегтя, что портила сейчас огромную бочку меда, в которой Татьяна искупалась прошедшей ночью.

Но с другой стороны, она ему что, жена или официальная любовница? Нет. А значит…

«И суда нет! Мадам, после того, что случилось этой ночью…»

— Господи, а что случилось-то? — Спросила она вслух, отбрасывая одеяло и вставая с кровати. — Я… — Но тут она увидела себя в зеркале и остановилась, любуясь, свей фигурой.

А потом она подняла взгляд и увидела глаза своего отражения.

«Вы бы очки солнечные, барышня, что ли, надели, а то… мда… «шлюха малолетняя» … а не советская разведчица».

«Впрочем, — решила она через минуту, вволю налюбовавшись самой собой «красивой». — Одно другому, кажется, никогда не мешало. Нам просто об этом все время забывали рассказать».

Пронзительно пахло зеленью. В наэлектризованном воздухе накапливалось некое опасное напряжение, заставляя трепетать непривычное к этому сердце. Баст стоял у двери, ведущей с террасы в обеденный зал отеля «Дреезен», и любовался Петерсбергом и начинавшими темнеть пологими горами за Рейном. Было около шести вечера. Небо обложили тяжелые грозовые тучи, и, судя по первым, далеким еще молниям, освещавшим сливового цвета туши облаков, гроза должна была накатить с минуты на минуту.

«Гроза…» — вряд ли нашелся бы немец, которого не впечатлил бы вид, открывшийся сейчас перед Бастом: тревожный и поэтичный, как музыка немецких романтиков. Впрочем, возможно, он преувеличивал, и таких немцев было совсем немного. Пусть так, пусть преувеличение — чисто поэтическое, разумеется, а значит, простительное, но сам Баст был именно таким немцем, и в его ушах звучала сейчас… К сожалению, о том, чья музыка звучала в его ушах, он не мог рассказать никому. И даже про себя — вероятно, из въевшейся в плоть и кровь осторожности — называл композитора на итальянский манер Бартольди [225] Похмелье («волосы болят») (фр. сленг). , но никак не Мендельсон. Впрочем, не в этом суть. Так или иначе, но над долиной Рейна разыгрывалась драма грозы, и Баст заворожено следил за ее перипетиями, разворачивающимися на его глазах под аккомпанемент «большого симфонического оркестра», только для него, Баста фон Шаунбурга, исполняющего третью — «Шотландскую» — симфонию c-moll [226] Феликс Мендельсон (1809-1847) — немецкий композитор-романтик еврейского происхождения, принявший при крещении фамилию Бартольди. .