Елена Горелик - Пасынки

Услышал ли он этот призыв, почувствовал, или просто увидел, что с его Аннушкой какой-то непорядок — неведомо. Но, встретившись с ней взглядом, веселье поумерил. Велел звать музыкантов и громогласно объявил, что желает видеть танцы. Гости зашумели, поднимаясь. Молодёжи эта идея пришлась по душе, старшему поколению — не очень, но царю перечить не пристало. Не вышли танцевать разве что самые ветхие старики и альвы, давно признавшиеся, что подобные пляски противоречат их древним традициям. Но и за столом они не остались, ибо неприлично жевать во время танца. Встали под стеночкой и наблюдали, как дамы и кавалеры выписывают ногами сложные кренделя.

И вот тут-то Пётр Алексеевич наконец решил подтвердить свою скандальную репутацию. Главная часть празднества позади, роль любящего отца и гостеприимного хозяина отыграна на славу. Теперь можно послать приличия подальше.

Несколько минут он с непередаваемой насмешкой глядел на танцующих, будто прикидывал, с кем сыграть одну из своих шуточек. Затем, налюбовавшись на слегка напрягшихся от нехороших ожиданий гостей, развернулся и широким шагом направился прямиком к княжне Таннарил.

Альвийка мгновенно присела в изящнейшем книксене.

— Что ж, гости дорогие, — во всеуслышание заявил император, обведя собравшихся всё тем же насмешливым взглядом, — вы тут веселитесь, а мы пойдём .

За его любезно подставленную руку княжна уцепилась, как утопающий цепляется за брошенный канат. Вот и всё. Теперь не страшно. Он рядом, и можно позволить себе забыть о сверлящих спину взглядах — презирающих и ненавидящих.

Сегодняшний урок не прошёл даром. Княжна Таннарил покидала зал с высоко поднятой головой.

— Ох, Петруша, ты меня спас…

Эти слова были сказаны уже на лестнице, когда их никто, кроме двоих караульных, не мог ни слышать, ни видеть. Они же, эти слова, будто окончательно разрушили невидимую стену приличий, что целый день отделяла их друг от друга. Раннэиль задохнулась от поцелуя, такого же безумного, как вся натура её возлюбленного.

— Готовься, Аннушка, — жарко зашептал он ей, всё ещё задыхавшейся и плохо соображавшей. — Скоро тебя под венец поведу.

— Письмо… — едва слышно выдохнула альвийка, приходя в себя.

— У меня в кармане. Владыка Феодосий передал тотчас после церемонии… Ну, пойдём, лапушка. Целовать тебя хочу…

— Представляю, что скажут о тебе там, в зале, — тихо рассмеялась княжна, невольно краснея.

Его лицо исказилось брезгливой гримасой, словно увидел нечто гадостное.

— Скажут, что плевать я на них хотел, — ответил он.

— И тебе всё равно, что они говорят, Петруша?

— Да плевать я на них хотел, — с презрительной усмешкой повторил государь. — Вон, видишь тех солдатиков? — он указал на караульных, прилагавших титанические усилия, чтобы не расплыться в улыбочках. — Они для отечества куда более пользы принесли, чем вся эта свора, которую токмо в кулаке держать надо. А коли дёрнутся, так давить нещадно, иначе всё по сундукам растащат… Что скалитесь? — это уже гвардейцам-караульным. — Давно на царской свадьбе не пили? Выпьете ещё!

— Эх, твоё величество, ежели опять в карауле будем, выпить никак не можно, — расхрабрился один из солдат. Зелёный кафтан и красный камзол — преображенец.

— Не горюй, гвардия! Сменишься — выпьешь, — захохотал император.

Раннэиль тоже посмеялась. Она предпочитала сейчас не думать о том, в каком сложном положении оказались они оба — с учётом ближайших планов семейки Долгоруких. Не особенно думала о том, что Пётр Алексеевич от неё не столько удовольствий ждёт, сколько сына-наследника. Она просто была счастлива, здесь и сейчас. Для головной боли существует утро, трезвое во всех смыслах этого слова.

— Плохо дело, князь. Не вышло ничего. При ней старуха сидит. В каждую чашку нос сунула, все скляночки да порошки проверила. Как дошла до…того самого порошочка, я едва не обмер. А она его понюхала, на язык попробовала, плюнула и воспретила давать больной.

— Какая старуха? Ты что несёшь?

— Княгиня эта, из остроухих, что царя вылечила.

— Ах ты ж чёрт… Вот ведь как плохо-то, ах, как плохо… Старая ворона и впрямь соображает в делах медицинских, здесь не подступиться. Дёрнул же чёрт её свои кости в Петербург притащить. И время поджимает, со дня на день письмо синодское может явиться. Тогда весь план псу под хвост… А кухня? Где ей готовят?

— Да там всего одна кухня — царская.

— Знакомства там имеешь?