Виталий Гавряев - Контра

В тот же день, поближе к вечеру, на новоприобретённых землях графа Мосальского-Вельяминова, в деревеньке с мирным названием Пичужья, кипели тихие страсти. Казалось. Каким образом это может происходить? Однако объясняется всё это очень просто. Жители тихого поселения активно возмущались последней придури старшего брата нынешнего барина, но делали это тихо, сидя по своим хаткам. Да и занимались этим "увлекательным занятием" не все, так в общем, однозначного отношения к произошедшим сегодня утром событиям не было. Кто-то не очень громко ругался, посылая по известному "адресу" проклятия, кто-то мысленно "потирая руки", радовался внезапно свалившемуся счастью, а встречались и те, кого нынешние события обошли стороной.

Вот и в хате, да что там хате — стареньком, осевшем и заметно покосившемся строении Герасима Годинина, пахаря, двадцати восьми лет от роду, не было ни покоя, ни единства во мнении. Его старшая дочь Мария, хмуря брови, возилась у печи, помогая матери с приготовлением ужина. Её младшая сестра-погодка Настя, занималась младшими детьми, а старшенький, а с сегодняшнего утра единственный сын Игнат трудился в хлеву, где ухаживал за молодой лошадкой, которой и то ещё и кличку не дали, не успели. Точнее, в данный момент, веснушчатый парнишка, вычесав гриву пугливой животинке, огораживал для неё часть небольшого загона. Сам Герасим, только недавно закончил скирдовать привезённые к его двору несколько телег отборного сена. И войдя в полутьму дома; перекрестившись на образа; повесил заранее снятую с головы шапку на гвоздь, и только после этого, устало шаркая ногами, прошёл к столу. Там, усевшись на своё по праву хозяина место, пригладил свои редкие волосы, цвета выцветшей соломы зло посмотрев на склонившуюся у печи супругу, проговорил:

— Чего вы бабы тама возитесь? Почему до сих на стол не накрыто? Я тута уставший, понимашь сижу и теперяча что, ждать должон?

— Прости, завозилася я. — тихо, детским голосочком, чуть ли не плача ответила женщина, при этом, слегка втянув голову в плечи.

— У баба, раскисла понимашь, как масло на солнышке. У-у-у, я тебе.

— Прости, не могу удержаться. Кровиночку то мою забрали, Ванятку, самого младшенького мого. Жалко его, аж сердечко материнское болит.

— Замолкни баба, голова твоя куриная. Зовсем ничего не понимашь? Ентим летом у нас хоть и не было неурожая, господь хоть ентого не попустил. Но, часть нашего надела сохатые потравили. А чо осталось, хватит токма собрать да оброк отдать и всё. Знамо дело, енту зиму нам не пережить. И наши соседушки у том горе не помошники, у многих самих уделы были потравлены, причём сильнее чем наш.

— Ой, горе-то какое!

— Цыц, Ладка! Замолкни! Дура-баба. Вишь, наш барин, прознав про нашу беду, поручил своему хромому брательнику о нас позаботиться. Видать спознал, что мы доведённые нуждой до края, собрались писать батюшке царю жалостливую грамотку, даже писарчука для того нашли. Да вот решил наш благодетель, что негоже это, выносить-то сор из избы.

— А сыночка-то всё равно забрали-и-и. При живых-то родителях, да сироткой ста-а-ал. Как он там у чужих людёв жить то будет? Никто не прилоскает, тока забижать буть, знамо дело, не своё детя.

— Ану замолчь бестолочь. Неча сырость тута разводить. Вон уже и у Машки с Настькой ужо глаза на мокром месте. Того и гляди, вся мелкота развоется. Вон лучше за Игнаткой сходи, да вечерять позови. А про Ванятку я так тебе куриная башка скажу, не пережил бы он ентой зимы, коль не проявленная милостивым барином забота. Не выжил бы он, как и все наши младшие. А так, барин его, как и многих мальцов с нашей деревеньки себе на кошт взял — не даст, стало быть, с голоду-то умереть. А енто нонче главное. Мальцы то все ещё беспорточные, знать они, для своих семей, пока токма лишние рты. Да и приказчик Виктора Юрьевича говорил, что как мальцы подрастут, их баре выучат грамоте, да к хорошему ремеслу приставят. Да и так они нам помогли. Вон, сказали, что в этом году десятину нам всем прощают и вспоминать об этом, стало быть, не будут. Да вон ещё, на все семь дворов по лошадке, да по плугу новому, железному подарили. Даже старики такой хозяйской милости не помнят, с сотворения времён такого не было. Да к посевной пообещали дать зерна, правда с возвратом, и разрешили общинные земли расширить. Вон, сколько леса позволили вырубить, выкорчевать, высушить и посля, пустить на ремонт наших же изб. Видать эти, наши новые баре совестливые, не желают они, чтоб царь батюшка опечалился, спознав о наших бедах. И не слабость у них енто, как некоторые тугие га бошку соседушки утверждали. Вон наши отроки говорят, что гайдуки барские дюже злы до кулачки, аж промеж собой часто дерутся, при таких не забалуешь. А про наших деток скажу так, не мы первые, не мы последние кто младших деток лишается, вот. Кажи спасибо, что в енту зиму голодать не будем и не придётся тебе смотреть как мальцы с голодухи пухнут и с укором глядя на тебя, "угасают". А ты при ентом, буш рёвом выть, но отдавать их пайку старшим деткам. А так все выживут. Да-а-а, а мы ещё не совсем старые, ещё нарожать сможем. Вот.