Виталий Гавряев - Контра

"Нет, не издеваемся мы над этим господином. А это и есть тот бегающий стрелок, что палил по нам из револьвера, не останавливаясь. — пояснил грамотный солдат. — Вот и упал наш шут гороховый, пытаясь совместить два дела в неподходящих для этого условиях. Да так шмякнулся о пенёк, что сломал себе ключицу".

"Ну и что это меняет?"

"Ничего. Просто хочу сказать, что он и без нашего участия пострадал. А я оказал ему первую помощь, разгрузил сломанную кость. Я ведь недоученный студент-медикус".

"А как ты, студент, оказался в армии, да ещё рядовым солдатом?" — поинтересовался граф, игнорируя полный ненависти взгляд немного осмелевшего пленника.

"Всё объясняется весьма просто. Меня осудили и вместо каторги, сослали в солдаты. Спросите за что? Да из-за моей великой глупости и пристрастия к Бахусу. В тот злосчастный день, на кнейп-абенде я был сильно пьян, из-за чего-то поссорился и убил одного из своих собутыльников. Даже не помню, как это произошло. Благо, у этого преступления было множество видаков, которые задержали меня и передали в руки городовых. И вот он итог — "Dura lex, sed lex" [49] Закон суров, но это закон (лат.). .

Может быть, этот диалог мог затянуться на очень долгое время, но. Раненый пленник стал неистово мычать, и выполнять некие телодвижения, видимо у него появилось желание что-то сказать. И он спешил поделиться этой информацией со всеми окружающими его людьми. Признаться, таким поведением ему удалось привлечь к себе внимание и Александр, посмотрев на бандита, обратился к бывшему медику:

"Будь так добр, братец, вынь тряпицу из ротика нашего покойничка. Вдруг у него есть, что нам сказать. Пусть исповедается, как он до такой жизни "докатился". Может быть, ещё что-либо дельное скажет".

Уже через несколько секунд, Сашка пожалел о своём необдуманном решении, ибо услышал в свой адрес кучу проклятий, посылаемых на его голову истерично визгливым голосом:

"Да будь ты прокляты граф! Сатрап, душитель народных свобод!…"

"Стоп! Стоп! Любезный, разве мы с вами знакомы? И когда это могло произойти?"

"А кто не знает тебя? Мясник! Обрядил себя и своих холопов в странные мундиры и творишь невиданные доселе военные преступления. Душегуб чё…"

Далее произошло то, что не ожидал от себя даже сам граф. В его голове как будто щёлкнул выключатель самоконтроля и он, не успев ничего осознать, ударил студиозуса в грудь, ногою. Врезал так, как делал на своих, непривычных для этого мира тренировках. Пленённого князя отбросило где-то метра на полтора и ударившись о землю, он завыл от боли, застонал. А Александр ревел, слышал жуткий, сиплый крик, и не узнавал в нём своего голоса: "Ты, пёс смердящий! Ты будешь меня и моих людей, защищавших отчизну и проливших свою кровь, обвинять в надуманных военных преступлениях?! Да с каких это пор, защита родины стала пороком?! Ты! Ты, шакал безродный! Ты, зажравшийся упырь, напавший в компании турок на своих сородичей — безоружных солдат, возвращающихся в свою часть после излечения боевых ран! И ты, ненасытный паразит, змея подколодная, смеешь называть меня, и моих товарищей преступниками?! "

Александра колотило от нахлынувшей на него ярости, и для него существовала только одна цель, убить лежащего перед ним подонка. Напрасно на графе, в попытке его остановить, "повисло" трое его гайдуков, но он всё равно, пусть медленно, но приближался к валяющемуся на земле предателю, чтоб постараться забить его ногами. Точку в этом бардаке, поставил резкий хлопок выстрела. Это бывший студент, держа в руке трофейный револьвер, навскидку выстрелил по пленному и угодил ему в лоб. И пожав плечами, мол, виноват, нарушил внезапно нависшую над дорогой тишину, проговорив: "Моя вина. Не стоило мне тащить эту мерзость к нашим телегам. Нужно было там, где нашёл его, там ублюдка и прикончить".

Монотонно постукивали колёса железнодорожных вагонов, кои покачивались в такт им с весьма ощутимой амплитудой и с достойным лучшего применения постоянством. Поезд, буксируемый пышущим жаром, дымным паровозом, неспешно ехал по рельсам, "наматывая" на свои железные колёса километр за километром. Ну а наш герой, Сашка, сидел в относительно мягком вагоне непривычной конструкции и отрешённо смотрел в окно на медленно проползающий пейзаж. Да, называть вагоном это чудо, порождённое неведомым "инженерным гением", где сейчас находился граф, было неправильно. Это…, чему невозможно подобрать точное определение, больше всего напоминало большую, десятиместную туристическую карету. Это был "экипаж", по чьему-то глупому умыслу или недосмотру поставленный на металлические рельсы — сплошной абсурд, трясущийся, грохочущий и пропахший угольным дымом. Не так давно, направляясь в Царьград, Александр не обратил на это нелепое средство передвижения никакого внимания, так как скучать в обществе бравых господ офицеров не приходилось. Как следствие и обращать внимание на подобные мелочи. А сейчас, на третий день пути домой, без задорной суеты весёлой компании военных, экипажи-вагоны, воспринимались как один из вариантов пыточной камеры. И для этого были свои причины. Это и отсутствие привычного по прошлому миру коридора, по которому можно было пройтись, "размять" затёкшие от длительного сидения ноги, или заглянуть к друзьям на "рюмку чая", в соседнее купе. Здесь не предусматривались даже туалетные кабинки! Из-за чего приходилось терпеть от станции до станции, единственные места, где имелась возможность оправить свои естественные надобности. И прочее, прочее, прочее. Легче всего, эти "дорожные лишения" переносили настоящие, не избалованные более развитым техническим прогрессом аборигены, кои даже не подозревали о существовании тех благ, о которых скучал один человек, дитя другой цивилизации.