Елена Булучевская - Мир меняющие. Книга 1. Том 2

Дружное молчание было ответом. Глаза никто не отводил, но вопросов не было и дельных советов тоже.

— Если никаких конструктивных предложений нет, каждый знает, чем ему заняться.

На том и закончили.

Примы и Ди Астрани вышли на балкон, шедший по всему периметру второго этажа дворца. Драконы парили над Блангоррой едва шевеля крыльями, скользили на потоках ветров. Вся проклятая семерка была в сборе, периодически присаживались на шпили высоких зданий. Храм небесного пастыря уже изрядно изгадили и семь шпилей, которыми он был украшен, валялись неподалеку от ступеней. На городской стене не хватало зубцов, скинутых громадными ящерами при посадке. Хорошо еще, что до сих пор обходилось без человеческих жертв: на стене не было стражи — начальник караула приказал покинуть посты, справедливо полагая, что, если какой-то враг решит приблизиться к городу, то, увидев крылатых стражников поневоле, передумает. Жители попрятались, перестав даже выглядывать из окон, город словно опустел. Ящеров сносили порывы неутихающих ветров, но несколько взмахов крыльев — и они вновь оказывались на своих позициях. Сильно не шалили — приказа, похоже, вправду не было. Самым впечатляющим выглядел алый дракон, Прима предположила, что это и есть Тайамант.

— Нет-нет, алый — это Фрам, помните, дети рассказывали? Вон тот, на башне сидит, нахохлившись, самый толстый — это Вальтер, у него крылья такие забавные, коротковатыми кажутся для его веса. Над городскими воротами уселся ледовый, вон как от него пар валит, хотя и холодно сегодня, а он еще холоднее — это Айс. Черный, который летает над храмом небесного пастыря — это Киар, наш бывший Магистр. Металлом отблескивает, изящный дракон такой, над часовой башней завис — вот Тайамант, вот наша самая большая головная боль. Зеленый, мелковатый — Архобал и серый — Морган. Теперь надо бы придумать, как нам добраться до Часовой башни. Выйти за дверь — верная смерть, — сказал астроном.

— Надо бы кастыря каменщиков послушать по этому поводу, он, может быть, что посоветует, — предложил Прим.

— А с этими летунами нельзя никак договориться? Если им предложить то, что они хотят, они, может быть, пропустят? — поинтересовался Ди Астрани.

— Что ты! Единственное, чего они хотят — это убивать, всех, всех без малейшего исключения. Черная злоба и зависть движут ими, они никогда не смогут стать прежними, превращения отняли у них то, что делало их людьми. Они, словно попавшие в хронилища убийцы: не могут изменить то, что произошло — их превращение повторяется у них в головах постоянно. Когда вспоминают свое человеческое прошлое, даже не так — если они вспоминают, то им видятся только самые памятные вехи их прошлой жизни, все остальное забывается, стираясь из памяти. Их грехи, по которым они выбраны, тяжки и гнетут их постоянно, словно холодные капли воды, падающие равномерно на голову — прямо по темечку, по одному и тому же месту. Жгучая ненависть душит их, никакие переговоры не помогут. Пойдем, надо каменщика позвать.

Вызванный кастырь Стоун вбежал, запыхавшись, нёс полные руки чертежей.

— Вызывали, Ваше высочество? Я далеко не уходил — да и не уйдешь теперь, кастыри все во Дворце. Нечисть эта летает — носу высунуть нельзя.

— Послушайте, господин Ливейро, а вот не знаете ли вы никакого потайного пути из Дворца в Часовую башню?

Каменщик осклабился:

— Ну, как же не знаю, кто же тогда знать будет? Все, что касается Пресветлого дворца, это мы знаем. Стол бы побольше.

Стол — самый большой — был в зале Совета и в большой пиршественной.

Расположились в зале Советов, разложили чертежи, склонились над ними.

Вбежала старшая нянька, запыхавшаяся, раскрасневшаяся:

— Пресветлые ваши Высочества! Там Прим-младший заговорил!

Примы и кастыри остолбенели, такого еще не бывало. Новорожденные младенцы примовской крови произносили предсказание и замолкали до той поры, пока не подрастали и не начинали говорить, но уже в срок, как все дети.

Чтобы ребенок, которому месяц от роду, говорил!

— Что он сказал? — первой пришла в себя Прима.

— Он сказал, что нужно идти сейчас.

Если при новости о заговорившем царенке присутствующие были удивлены, то сейчас это изумление достигло своего апогея. Не сговариваясь, поспешили в детские покои.

Царенок лежал в своей кроватке, над которой висели балдахины из тонких полупрозрачных тканей, слегка колыщущихся от любого движения в комнате. Сейчас ткани исполняли странный танец, словно на них попадали порывы шквальных ветров с улицы, а по краям кроватки пробегали огоньки.