Алексей Рагорин - Ракетчики

— Аня, давайте перейдём на «ты»? Уже пять дней вместе колесим по просторам Руси, неудобно как-то. Надоело «выкать», как незнакомке.

— Да, ни боже мой! Ни в чём себе не отказывайте! Не отказывай, Лев Яковлевич.

— Ага… Что я хотел спросить? О! Аня, рэп, многое другое запрещено. Даже русское. Почему такая строгость во всём? Неужели, только для выравнивания?

— Причина, до чёртиков, нетривиальна. Когда у человека богатый внутренний мир, Лев, он может быть отшельником в рубище. Ему будет до лампочки, он не будет скучать сам с собой. Это крайний случай. В норме, ему нет нужды во внешнем разнообразии. Наоборот, если в душе — пустота, человек не видит пути, не имеет важной цели, то он сублимирует: меняет внешние атрибуты: шторы, музыку, стиль одежды, причёску, хобби. У вас, как один из вариантов — сексуальных партнёров. Теперь о запретах. Если «сжать» возможность выделываться во внешних проявлениях индивидуальности, то, поневоле, сила личности будет искать выход. Начнётся внутреннее движение. Чем-то подобным занимались отшельники и молчуны. Которые обет молчания приносили.

«Боже, кто бы мог подумать! У такой женщины — столь глубокая философия.» Аня, будто, опять прочитала его мысли.

— Это не я такая умная. Мне уже далеко за тридцать. Санька, тиранище, с самого начала нас выдернул с универа. Некоторым повезло — удачно вышли замуж. Я разок сходила неудачно, ненадолго. Теперь работаю зеркалом для Саньки. Нахваталась за эти годы.

— А ты не согласна с этими тезисами? Просто процитировала?

— С Санькой нельзя быть несогласной. Подлость в том, что он всегда прав. Даже, если сначала это не видно. Сколько лет работаю с ним, но не проходит ощущение, что он более зрелый, мудрый, не по годам.

— Но цензура в культуре… Сомнительная ценность.

— Полный запрет есть только на достаточно разлагающие вещи. В большинстве случаев используется мягкое давление. Но людям от этого не легче. Ты ещё увидишь эффективность этого метода, Лев Яковлевич.

— Мрачно как-то получается. Как быть с эстетикой, красотой, Анечка?

— Привычка, научение. Ребёнка можно приучить к красивым мелодиям, песням соловья. А можно — к тамтаму, рэпу и металлическому року. К чему приучите — то и будет нравиться, казаться красивым. Если вам слизняка дать кушать, лягушку — что будете делать?

— Ой, хорошо, что мы уже поели.

— То-то. А французы это едят. Считают вкусным. Так — и с музыкой. И ещё, враги через неё могут вести подрывную деятельность, программировать настроения. Цой, Шевчук, Макаревич, ещё много деятелей, времён переворота 91-го года, были агентами влияния США. Я сильно подозреваю, что и заказ на песни им присылали из-за бугра. Если хочешь уточнить — звони Юревичу.

Юревичу, почему-то, звонить не хотелось. Хотелось ясности. Слишком многое повернулось не тем, чем казалось. В анклавах России он интересовался больше заводами, экономикой. Оказалось, что это лишь следствие, а основа строя Светлой Руси заключается в другом. Опять удивительно точно его настроение угадала Аня.

— Не мучай себя, Лев Яковлевич. Нужно быть немножечко хирургом. Нужно резать — режь. Ты пытаешься подстроить логику, принять решение, чтобы все были довольны. Так не бывает. Особенно у правителя. Во все времена. Корибут всегда делает то, что считает нужным. Остальных убеждает или заставляет. Он исповедует фатализм. Судьба твоя такая, Лев, быть лидером нации, решать за других. Голосования и референдумы — ерунда. Сто дураков не убедят умного, что кушать резину полезно и вкусно. Я по тебе вижу — ты принял решение. Для себя. Так и делай. Если тебе не скажут «благодарю» граждане, то поставят памятник и занесут в учебник внуки. Потом. Но это будет.

«Не первый раз Аня угадывает мысли, желания, настроение. Несколько раз было, что мне нужно было подумать, помолчать — Аня даже не смотрела в мою сторону. Видимо, она очень хорошо справлялась со своими обязанностями секретаря. Вряд ли она — телепатка. Хотя… С Корибутом всё может быть. По данным досье, Корибут её забрал к себе ещё в 91-м. Дальше она продыху от работы не знала. Вертелась среди директоров и министров. В кабинет к Корибуту простые смертные входят редко. По себе знаю. Внешность — ничего особенного. Красотой не блещет, великовата для женщины: лишь чуть ниже меня. Большой таз и груди, осиная талия. Что называется, на любителя. Впрочем, мне нравится. Особенно — характер. Замуж, действительно, сходила ненадолго. Детей нет. Уже — тридцать восемь. Корибут должен был давно выдать вторично. С его трепетным отношением к незамужним бабам. Чёрт! Как ноги болят. И самому ему пора вторую жену заводить, если я правильно понял их коны. Находились сегодня — мама дорогая. Голова свежая, возможно, из-за напитка, спать не хочется, а ноги крутят…»