Василий Криптонов - Вопрос веры

— Куда? — поинтересовался командир.

— Ну как… Отсюда. На волю.

Командир почесал в затылке, с неудовольствием косясь на выглядывающих из соседних дверей мужчин и женщин, привлеченных шумом. Они смотрели на меня, и я слышал обрывки их шепотков: «Это он! Тот, что убил Педро!»; «Говорят, их трое, и они пришли сверху!»; «Что он здесь делает?»

— А ну — по норам! — рявкнул командир, и двери захлопали. Командир сел на корточки напротив меня. — Слушай, я бы рад отпустить вас на волю, честно. Даже сам бы, может, с вами ушел. Ты мне скажи только, где это такое — воля?

Тут весь кошмар нашего положения обрушился на меня. Я осознал, что нахожусь среди людей, проживших в подземелье несколько сотен лет. О, разумеется, где-то есть выход, только его еще нужно просверлить чем-то или взорвать. Нарушив герметичность обиталища. И потом, даже если удастся упросить командира сделать что-нибудь этакое, что дальше? Мы окажемся снаружи, на лютом холоде, без транспортера, в двухстах километрах от ближайшего жилья. Речь не шла о том, чтобы покинуть Метро. Речь шла о том, чтобы нам позволили здесь жить, а не бросили триффидам.

— Ладно, не отчаивайся прежде времени! — хлопнул меня по плечу командир. — Вполне возможно, вас оправдают. Ведь в совете тоже не дураки. Генофонд улучшат надо. Будешь девок менять — что портянки! И мелкий, как подрастет, сгодится. Да и девка ваша скучать не будет. А мелкого пока приспособим грибы выращивать.

— Ему понравится, — шепнул я, думая в этот момент о ростке петрушки.

Мы пошли обратно, уже медленнее, никуда не торопясь. Навстречу попались трое солдат, один из которых с важным видом нес планшетку.

— Понятых не забудь, — сказал ему командир после взаимного обмена приветствиями. — А то начнется опять — «геноцид», «произвол», «беспредел»…

— А откуда у вас вообще воздух? — спросил я, вспомнив ароматное дыхание, вырвавшееся из колонны в зале.

— А, это умники оранжерею держат, — махнул рукой командир. — Трава всякая вырабатывает. А что, там, наверху, правда солнце было?

— Было, — подтвердил я.

— А теперь не стало?

— Теперь нет. Но мы решаем этот вопрос.

— Вот бы решили… Говорят, когда солнце вернется на землю, мы сможем выйти и возродить великий Красноярск.

— Кто говорит?

— Старейшины, из умников. Говорят, в книге какой-то так написано. Там еще всадники какие-то быть должны, еще муть какая-то — не помню.

— Всадников долго ждать придется, — вздохнул я.

Когда мы, наконец, добрались до камеры, Вероника и Джеронимо встретили нас обеспокоенными лицами, прижатыми к прутьям.

— Как, все в порядке? — спросила Вероника. Тот факт, что я пришел на двух ногах, ее не утешал. Наверное, вид у меня был чересчур убитый. — Куда вы его водили?

Командир поморщился, открывая решетку, и, показав на Веронику, заметил: «Разговаривает» — таким тоном, будто речь шла о котенке, сделавшем лужу.

— Разберусь, — пообещал я.

Грустно кивнув, командир закрыл замок и удалился. Я без сил шлепнулся на нары. Как же хочется спать…

— Тебя допрашивали? — налетела на меня Вероника. — Пытали? Что?

И я рассказал им все. Об умниках и умницах, о повесившейся девушке, о заявлении, которое теперь некому забрать, об армии триффидов Уиндема («Вот видите! — воскликнул Джеронимо. — Даже подсолнухи взбесились без солнца, чего же о людях говорить!») и о том, что выхода отсюда нет, а наша единственная надежда — честь быть удостоенными разбавлять генофонд подземных жителей.

Вероника с невероятной чуткостью пропустила мимо ушей все, кроме того, что меня тревожило.

— Ты не виноват, — сказала она. — Просто стечение обстоятельств.

— Виноват, — сказал я. — В том-то и штука, что виноват. Даже если она обо мне и не думала, затягивая петлю, она все равно сделала так, как я хотел. Каждое мое слово, каждый жест — провокация. А когда собеседник реагирует, я обжираюсь. Поэтому мне комфортно в любой ситуации, лишь бы была еда. Даже сейчас, говоря все это, я жду от тебя — жалости, презрения, ненависти — чего угодно!

Помолчав, я добавил то, чего ни Вероника, ни Джеронимо понять бы не смогли:

— И любая попытка поместить что-то в сердце обернется очередным пиршеством.

Я лег лицом к стене, как до того лежала Вероника, и закрыл глаза. Слышал, как кто-то подошел.

— Мне очень жаль, Николас, — сказал Джеронимо. — Жаль, что втравил тебя в такую историю, жаль, что так вышло с той несчастной…

— Ничего тебе не жаль, — перебил я. — Какой смысл врать мне о своих чувствах?