Антоний Оссендовский - Ленин

– Дело ясное, что легче! – согласился он. – Приду к вам, Владимир Ильич.

Около полуночи появился он в комнате Ленина и беспокойным взглядом шарил по всем углам.

– Вижу, что вам что-то важное нужно сказать! – усмехнулся Ленин. – Говорите смело, никто нас не подслушает.

Они уселись и наклонились головами друг к другу, как два заговорщика.

– Произошла одна неприятность… – начал Малиновский неуверенным дрожащим голосом. – Товарищи утверждают, что имеют причины… причины…

– Что служите на два фронта: революции и полиции! – закончил за него Ленин.

– Это уже знаете? – спросил он, с удивлением и тревогой глядя в сверкающие зрачки Владимира.

Тот молчаливо кивнул головой и ждал, не опуская взгляда с беспокойно бегающих глаз гостя.

– Клевета! Несправедливость мне делается, Владимир Ильич! – воскликнул он и ударил себя в грудь. – Знаете, что был я меньшевиком, но постепенно, после долгих наблюдений и размышлений, перешел к большевикам и надежно выполняю ваши указания, товарищ!

– Хватит! – прошипел Ленин. – Ни слова больше! Знаю все, «товарищ Роман». Все! От вашей обычной первой кражи и последней, со взломом, за что были посажены в тюрьму, до тайных разговоров с шефом жандармов Курловым и с Белецким из департамента полиции!

Малиновский вскочил и протянул руку к карману. Ленин засмеялся дерзко.

– Оставьте револьвер в покое! Ничто вам не угрожает со стороны нашей партии… пока что, – шепнул он. – Вы нам нужны, так как только вы один… с согласия департамента полиции можете безнаказанно произносить в Думе то, что мы вам подскажем. Для партии безразлично, кто выражает наши мысли: учтивый социалист или подлый провокатор. Главное для нас то, чтобы Россия слышала, что мы думаем и к чему стремимся.

Роман Малиновский.

Фотография. Начало ХХ века

Товарищ Роман молчал. С удивлением и недоверием глядя на Ленина, который улыбался ему приветливо и продолжал дальше:

– В течение всего времени сотрудничества с нами мы будем защищать вас от всяких обвинений. Если же вы начнете от этого увиливать…

Владимир встал и подошел к Малиновскому, коснулся его кармана и произнес:

– Револьвер и даже целый корпус жандармов вас не спасут, товарищ. Пропадете с того дня, в который центральный комитет партии выдаст на вас приговор смерти. Но пока что, будьте спокойны! Совершенно спокойны!

Расстались они, крепко пожимая друг другу руки и разговаривая доброжелательно.

Едва за провокатором закрылись двери, из шкафа выскользнул Зиновьев, а из-под кровати выполз Муралов, старый партийный работник. Они смеялись тихо и говорили Ленину:

– Ну и забили ему, Ильич, гвоздь в голову! Ха, ха, ха!

Владимир стиснул губы и шепнул:

– Вредитель это и последний негодяй, однако, партия имеет от него больше пользы, чем опасности. Мы должны его беречь всякими способами. Выболтает нам когда-нибудь все, что захотим знать, а позже наступит… ликвидация…

– Смерть? – спросил Зиновьев.

– Такие не должны жить долго, – с мягкой улыбкой ответил Ленин. – Запомните только хорошо этот день, так как, быть может, будете вынуждены засвидетельствовать мой разговор с провокатором и с вами.

В молчании они кивнули головами.

– Хочу ввести Малиновского в ЦК партии; обеспечьте единогласное избрание его на завтрашнем конгрессе! – добавил Владимир.

Снова кивком головы они подтвердили приказ вождя. Не было у них никаких сомнений, ни колебаний. Все же направлялись к цели, какую поставила себе партия. Для нее готовы были отдать жизнь… свою и других, хотя бы истребив половину всего человечества Был это высший наказ. Для них – лучезарный идеал, а для врагов – мрачное злодеяние.

Буря приближается! Едва упали эти слова, буря разбушевалась. Буря в горах – яростная, огненная, шумная, многоголосая буря! Родила ее черная туча. Та, которая с рассвета поднималась на востоке. При первых лучах солнца была она как туман над болотом. В полдень выросла в ужасную груду желтоватых мутных облаков, сплывающих с побелевшего неба. Перед заходом солнца отвердела она в темное полотнище с пятнами белых, быстро мчащихся облаков. В этот час пурпурных сумерек свисала она черная, как траурная темная ткань, придавив все восточное пространство небо. Еще ждала в неподвижности, как беременное чудовище, немое от страха родов. Аж завыла от боли, терзающей чрево. Испустила могучий вздох. Согнула своим дыханием ветви деревьев и зарябила серебряными лентами потоков. Скрутила щупальца, распростертые безвольно, выпятила грудь и гаркнула голосом непомерной муки.