Антоний Оссендовский - Ленин

– Ваши предводители мечтают, чтобы царь и его правительство услышали глупые требования созыва Учредительного Собрания. Хотят они принудить к этому эту силу скулением или личным террором. Коллеги, эта дорога достойна глупцов.

– Прочь! Прочь! – поднялись гневные восклицания.

– …достойна глупцов, запомните это себе хорошо! – продолжал Ульянов. – Царь есть помазанник Божий, и такового следует остерегаться…

– Браво, коллега Ульянов! Браво! – загудела лояльная часть студентов.

– Не называть фамилий! Среди нас шпики! – раздались остерегающие голоса.

– Царь, помазанник Божий, считает, что его власть не потому святая, что божественная. В этом убеждении был воспитан, и следовательно, имеет мысль, направленную иначе, чем наша. Не знает мещанской моральности и трусости. О, цари смелы! С легкостью прерывают жизнь подданных и охотно отдают свою! Террором нельзя их устрашить, а что только глупыми, бессильными протестами студентов и смешными безвольными формулами «народовольцев» об Учредительном Собрании! Почему эсеры не требует, пожалуй, распределения земли на Луне?!

В. С. Турин.

Императорский Казанский университет. 1832 г.

– Браво! Ату, топи этих якобинцев! – раздались веселые крики.

– Прочь! Прочь провокатора! Срывает забастовку! – кричали, размахивая кулаками, члены крестьянской партии.

– Дадите мне закончить или нет?! – крикнул, хрипя, Ульянов. – Боитесь правды?!

– Пусть говорит! Пусть говорит! – поддержали его.

Над залом нависла угрожающая тишина.

– Учредительное собрание означало бы отстранение от трона царских лакеев. Кормимые и щедро оплачиваемые не захотят лишиться теплого угла. Га, они не такие глупые, мои дорогие! Кто, следовательно, послушается ничем не подкрепленных требований наших якобинцев в чиновничьих шапках и с душами таких же лакеев, может, чуть бунтующих но мечтающих о теплом уголке у жирного царского пирога? Кто?

– Предатель! Клеветник! Правительственный агент! – кричала разъяренная партия «народовольцев».

– Молодец! Дай им огня! – смеялись лояльные и беспартийные.

Однако все слушали дальше, так как дерзкий оратор поднял руку и угрожал взглядом.

– Не этой дорогой, коллеги! Хотите протестовать? Хорошо! Иду с вами, но пойдемте в казармы, к солдатам – крестьянским сыновьям, в деревню, соберем силы и с оружием в руке покажем, что умеем требовать и что все окажемся в состоянии пасть за выполнение нашей воли! Пойдемте, но сразу, не отвлекаясь, так как через час шпионы переловят нас, лояльные и беспартийные трусы им помогут, а партия «народовольцев» шмыгнет в кусты, оставив кого-то на съедение, так как предводители нужны для писания прокламаций с чепухой и небылицами для детей!

Взорвалась настоящая буря криков, ругательств и оскорблений.

– Прочь провокатора! Выбросить за дверь клеветника! По какому праву разговаривает таким тоном? Срывает митинг! Предатель!

Митинг действительно был сорван, потому что между студентами разгорелся спор, и даже драка.

Ульянов стоял на кафедре и слушал внимательно, презрительно. Когда шум на минуту утих, бросил дерзким голосом:

– Сдается мне, что нахожусь на собрании российского Учредительного Собрания, так как этим по существу может быть… но я ее разгоню на все четыре стороны!

Спокойно покинул кафедру. Глядя твердым взглядом, шел между расступающимися перед ним студентами, мечущими в него проклятья, и покинул зал. Вышел в коридор, где ждали его коллеги Зегжда и Ладыгин.

Ульянов взглянул на них и шепнул:

– Теперь бежим, так как опамятуются и захотят меня побить!

Они быстро убежали. Владимир угадал. Студенты гордо вышли из зала и погнались за убежавшими. В данный момент появилась полиция и кучера. Начались аресты. Среди задержанных студентов был Владимир Ульянов.

Университетский совет, совещаясь вместе с чиновниками административных властей, долго раздумывали: или Ульянова отдать под суд, или нужно наказать его иначе.

Наконец решили навсегда исключить его из университета и выслать в Кокушкино под надзор полиции. Потому что все признали, что он отлично высмеял партию «народовольцев» и парализовал ее намерение вызова студенческим общежитиям.

– Этого молодого человека я бы охотно принял на хорошую должность в тайную полицию! – высказывался жандармский полковник.