Василий Лебедев - Утро Московии

Все большие бояре уже вытолпились на Красном крыльце. Соковнин то и дело посматривал назад: не вышел ли царь с патриархом, – но всякий раз встречался со взглядом Морозова. Тот, казалось, был рад за Соковнина, а на той неделе, на крестинах его дочери, взял да и спросил: «А что, окольничий Прокофей, отдашь свою дочь за сына моего, за боярина Морозова?» Еще бы не отдать! Только бы подросла скорей…

В самом центре пестрой толпы стоял боярин Мстиславский. Он вынес вместе с постельничим царев трон и стоял, держась за его золоченую спинку. Мстиславский был одет в золоченую ферязь, унизанную дорогими каменьями по широченному, в полторы сажени, подолу. Правая рука его была продета в рукав, собранный десятками складок, левый рукав висел до пола и касался порой носка сапога, алым пятном мерцавшего из-под подола.

Наконец вспыхнула золоченой жестью дверь, полыхнула на солнышке огнем, и из нее споро вышел тонколицый и бледный царь. Блеснул скипетр между боярами, и вот уже самодержец заерзал, усаживаясь на своем троне. Патриарх, подергивая в спешке головой, встал рядом, по правую руку от сына. Пристукнул посохом, выложенным алмазами под загнутой рукоятью, блеснул драгоценностями.

– Ниц! – прошипел Соковнин.

Виричевы ткнулись головами в землю. Алешка скривил шею, косился на крыльцо.

– Почто возведен отрок сей и кто он есть? – прогудел патриарх, ничуть не страшась, что заговорил раньше царя.

– То внучек мой! – воскликнул старый кузнец, но, чувствуя, что этого мало, добавил: – Наипервейший помощник мне востроглазием.

Мстиславский поклонился царю и обратился к Ждану Иванычу:

– Ты, царский холоп! Можеши изделать бойные часы, размеров необычайных, да чтобы висели те часы на башне святых Флора и Лавра и были знатней иноземных? Ответствуй! Ползи наперед!

Ждан Иваныч придвинулся ближе к крыльцу, выпрямился, стоя на коленях, прижал руки к груди, и в его огромных черных ладонях исчезла большая баранья шапка.

– С Божьей помощью… – смиренно ответил старый кузнец.

– Дерзаешь ли? – спросил Мстиславский.

– Дерзаю.

– Думно ли твое реченье?

– Думно.

– Великий государь-царь всея Руси кормленьем воздаст тебе за твое хитроумное часомерье, а как ударят бойные часы – велику милость получиши. Коли не ударят те часы, то медвяна чаша кровавой станет тебе, холоп, и глава твоя грешная отделена будет на Козьем болоте от бренного тела секирой булатной! А еще скажу тебе: на Покров ладит быти на Москву аглицкой земли человек, выучен горазд часомерью, небесну бегу и географусу. Тот человек – Галовей, Христофором прозванный, станет указ тебе наукообразный творити, а ты бы, холоп, слушал его да ладно делал. А буде не потрафишь ему – палок возымеешь на стару спину свою!

– А не способно ли русскому мастеру самому те часы сотворить? – вдруг раздался голос Морозова.

Вопрос был так неожидан для всех, что даже царь заерзал, посмотрев сначала на Мстиславского, потом на патриарха Филарета.

– Не обычай тому есть, да и не повелось так-то! – недовольно ответил Мстиславский, ловя взгляд царя, а когда тот кивнул, еще увереннее закончил: – К лицу ли отказ творити иноземцу, ежели он выписан и жалованьем поверстан? Покуда же тот Галовей не приехал, кузнец Устюга Великого почнет сам те часы делати.

Мстиславский снова наклонился к царю, и тот кивнул.

«Без языка, кабыть, государь-то… – мелькнула грешная мысль у старика. – А болыной-то боярин свиреподыханен есть».

– Ответствуй, холоп, не винопийца ли ты? Во бранях Кулагиных не бывал ли и не…

– Не забываешь ли церковь Божию? – грозно оборвал Мстиславского патриарх Филарет. – Не отринут ли ты злобесием от дома Богородицы?

Ждан Иваныч глянул на патриарха, на толпу больших бояр, на рынд, стоявших тут же, у самой царской персоны, на толпу служивых и жилецких людей, растянувшихся вдоль стены, по краям крыльца Грановитой палаты, и вдруг понял, что нет у него сил. После утомительной дороги, многонедельной сухомятки, после изматывающего ожидания, безызвестности вдруг предстать перед царем в самом Кремле и давать ответ по разумению сразу многим лицам – это было старику не по силам.

– Ответствуй, холоп, скороспешно! – послышался несильный голос, на который старый кузнец сначала не обратил было внимания, и только по тому, как сразу повернулись головы всех к царю, он понял, к т о спрашивает.

– Грешен, государь! – упал Ждан Иваныч головой в землю, зная, что это христианское признание – лучшая защита. Случалось, что закостенелый тать или вор государев всю жизнь только то и делал, что озоровал превелико, а под конец покается – и полное ему прощение. – Грешен! Да и кто, государь, из землеродных ныне беспорочен? У каждого ум погрешителен есть!