Василий Лебедев - Утро Московии

– Деда, а это чего?

Вдоль посада стрельцы вели колодников, скованных по двое.

– Кормиться вывели! – весело ответил за деда ямщик.

У колодников по суме через плечо. Стучат под окошками, звенят цепями.

– За какие грехи? – послышалось из одного окошка.

– Лукавый попутал…

– За что «железные вольности» надеты? – спросили из высокого окошка другого дома.

– Себя не соблюде в тихости.

Выбежала из дому светловолосая девчушка в серой рубахе до пят, протянула обоим по полпирога и долго смотрела вслед колодникам из-под ладони. Алешке показалось, что смотрит она на него.

Прошли пешком через Никольские ворота в Кремль. Московские опальные стрельцы, которым все тут было ведомо, сами побежали вызывать сотника: велико было желание попасться на глаза начальному человеку…

У Красного крыльца поднялся какой-то шум, потом все стихло, но стрельцы не шли. Ждан Иваныч и Алешка стояли в холодке Кремлевской стены, у самых Никольских ворот, и дивились громаде старинной крепости. Было интересно всё: и приземистые четверики стенных башен, и многочисленные постройки-дворцы, каменные и деревянные, и сам царев дворец, кучнившийся за колокольней Ивана Великого теснотой крылец, рундуков, церковных главок, надкрылечных бочонков с золочеными флюгерами, и масса церквей и церквушек, коих вытолпилось на Кремлевском холме более трех десятков.

– Деда, а вон там дверь блестит, – прошептал Алешка, указывая серой от пыли рукой на дверь, блеснувшую вдали, во дворце. – Она золотая?

– Тихо! Золотая, должно…

Лениво слонялись по Кремлю стрельцы. Порой проезжал верхом боярин, парясь под тяжестью дорогого кафтана. Под воротами то и дело слышалась ругань, вспыхивали ссоры родовитых людей со стрелецким десятником, а стрельцы выгоняли за ров худородного – седого старика, который упорно пытался пробиться внутрь. Его отталкивали, но он цепко хватался сухими черными руками за кафтаны стрельцов, пока не рассердил их. Послышался хряст кулаков по телу – и старик больше не показывался.

– Деда! – Алешка дернул Ждана Иваныча за полу однорядки.

Но дед и сам вздрогнул от неожиданности: мимо них, никого не признавая и ничего, казалось, не видя, бежал стряпчий Коровин.

– Десятник! Дай коня! К Соковнину послан! Дай коня!

– Ничего-о-о! Эко уполошился! Пробежно управишься!

– Мы вольны и в конех своех! – встрял рядовой стрелец.

Когда Коровин с руганью убежал за ворота, десятник подошел к Виричевым. Алешка рассмотрел новый стрелецкий кафтан, богатый пояс с саблей в посеребренных ножнах. Глаза десятника кололи еле живого с дороги старика.

«Чего это он исполнился на меня?» – подумал Ждан Иваныч.

– Ты хто таков? – спросил десятник. – Почто тебя стрельцы привели? А?

– Кузнец я. Посадский человек, отпущенный миром Устюга Великого по велению государя.

Десятник прищурился, отчего взгляд его стал еще острее.

– Ты не тот ли кузнец, коего ждут на Москве, дабы он часы изделал на башне Флора и Лавра? Ты делывал часы-то?

«При лая лея. Отшаркнуться надобно…»

– Делывал превелико, больше, чем колец на твоей кольчуге под кафтаном.

Десятник потрогал берендейку – лента смялась длинными складками, и шевельнулась сабля. Отошел в освещенный полукруг ворот.

– О, как я его! – шепнул Ждан Иваныч внуку, а сам весь зашелся мелкой дрожью.

Через час явился великоустюжский десятник и два опальных стрельца. Последние были возбуждены и сердиты.

– Надобно было осьмеркой ходить! Осьмеркой! – шепнул один другому.

От обоих пахло вином: видимо, сегодня на карауле в Кремле стояла та сотня, из которой их выслали.

Еще через час или больше Ждана Иваныча повели к Золотому крыльцу дворца. Алешка крепко держался за деда и топал рядом, стараясь попасть в шаг с перепуганным старым кузнецом.

Соковнин стоял на самой нижней ступени Красного крыльца, но чувствовал себя на седьмом небе. Еще бы! Царь поправился, и хотя травы едва ли помогли монарху опростаться от хвори душевной, но Соковнин получил в награду прощение и парсуну царя на золотой цепи. А теперь вот отмечен великим вниманием: кузнец Устюга Великого станет делать бойные часы под его, Соковнина, неусыпным глазом! А удадутся те часы, и – кто знает! – вдруг будет пожалован окольничий Соковнин боярским званием… Сегодня Прокофий Федорович надел легкий кафтан – опашень. Длинные откидные рукава висели вдоль его фигуры, опашень никогда не подпоясывался, это создавало впечатление более полной фигуры. Любил его за это Прокофий Федорович, но все же под рубаху подвязывал подушку.