Александр Дюма - Сальватор

Затем, вынув из кармана бумажник и положив его на стол, добавил:

– Вот твои десять тысяч франков.

Петрюс был сражен этой неисчерпаемой добротой.

– О, отец! – воскликнул он. – Я не могу принять их!

– Почему?

– Потому что я все обдумал, отец!

– Обдумал, Петрюс? Но что?

– Вот что, отец: вот уже шесть месяцев, как я начал злоупотреблять вашей добротой. За эти шесть месяцев вы сделали больше, чем это было в ваших силах. За эти шесть месяцев я разорил вас.

– Бедное дитя, ты меня разорил!.. Это сделать не очень трудно.

– Ах, вы сами это видите, отец!

– Это не ты меня разоряешь, бедный мой Петрюс! Это я тебя разорил!

– Отец!

– Да, это так, – сказал капитан, с грустью подумав о прошлом. – Я накопил для тебя королевское состояние. Скорее, оно само накопилось. Поскольку я никогда не понимал, что такое деньги. Ты ведь помнишь, как это состояние исчезло…

– Да, отец. И я горжусь нашей бедностью при мысли о том, как она к нам пришла.

– Но, согласись, Петрюс, что, несмотря на эту бедность, я ничего не жалел, когда речь шла о твоем образовании и о твоем счастье.

Петрюс прервал слова отца.

– И даже на исполнение моих капризов, отец!

– Что поделаешь! Прежде всего я стремился к тому, чтобы ты был счастлив, дитя мое! Что я ответил бы твоей матери, когда она пришла бы ко мне и спросила: «Как наш сынок?»

Петрюс сел на колени капитану и зарыдал.

– Ах! – сказал совершенно растроганный Пьер Эрбель. – Ты плачешь, а я не знаю, что должен тебе сказать!

– Отец! – воскликнул Петрюс.

– Кстати, то, что я собирался тебе сказать, я вполне могу сказать и при нашей будущей встрече.

– Нет-нет, отец, говорите сейчас…

– Ну ладно, дитя мое, – сказал капитан вставая, чтобы отстранить от себя Петрюса. – Вот деньги, в которых ты нуждаешься. Ты извинишься перед моим братом, не так ли? И скажешь ему, что я очень опасаюсь приехать домой слишком поздно, а посему уехал тем же дилижансом, на котором и прибыл сюда.

– Не беспокойтесь, отец. Дилижанс отправляется в семь часов вечера, а теперь всего лишь два часа. У вас есть еще целых пять часов.

– Ты так считаешь? – спросил капитан, сам не понимая того, что говорит.

И он машинально вынул из кармана серебряные часы на стальной цепочке, доставшиеся ему от отца.

Петрюс взял в руки часы и поцеловал их. Сколько раз в юном возрасте он слушал с наивно-детским удивлением ход этих наследственных часов!

Ему стало стыдно за то, что у него на шее была золотая цепь, что в кармане жилета лежали часы с бриллиантовым гербом.

– О, милые часы! – прошептал Петрюс, целуя серебряные отцовские часы.

Капитан не понял.

– Ты хочешь иметь эти часы? – спросил он.

– О! – вскричал Петрюс. – Часы, которые отмечали время ваших битв, указывали час ваших побед, часы, которые, подобно биению вашего сердца, никогда не ускоряли хода перед лицом опасности и не делали этого и в мирное время? Я не достоин их, отец! Нет, отец, никогда!

– Ты забыл упомянуть о том, что они показали также, Петрюс, еще два момента. Это время – самое важное в моей жизни и о нем я никогда не смогу забыть: это час твоего рождения и час смерти твоей матери.

– Есть еще один час, который они показали мне и вам сегодня, отец: это час, когда я познал всю глубину своей неблагодарности и попросил у вас прощения.

– Прощения за что, дружок?

– Отец, признайтесь, для того, чтобы принести мне сегодня эти десять тысяч франков, вам пришлось пойти на большую жертву?

– Я продал ферму, вот и все. Это-то меня и задержало.

– Вы продали ферму? – вскричал убитый известием Петрюс.

– Ну да… Видишь ли, она для меня слишком большая. Если бы твоя бедная мать была жива или ты жил бы со мной, тогда другое дело.

– О! Вы продали ферму, которая принадлежала моей матери?!

– Именно, Петрюс. Поскольку она принадлежала твоей матери, она была твоя.

– Отец! – воскликнул Петрюс.

– Ведь я-то промотал все, что имел, словно безумец. Вот поэтому-то я и прибыл. Петрюс, ты должен меня понять. Я, старый эгоист, продал ферму за двадцать пять тысяч франков.

– Но она стоит никак не менее пятидесяти тысяч!

– Ты забываешь о том, что я уже взял из этой суммы двадцать пять тысяч франков для того, чтобы прислать их тебе.

Петрюс уткнулся лицом в ладони.

– Вот такие дела. И я приехал к тебе для того, чтобы спросить у тебя разрешения оставить себе оставшиеся пятнадцать тысяч франков.

Петрюс посмотрел на отца с испугом.

– На время, – снова произнес капитан. – Само собой разумеется, что потом, когда тебе понадобятся деньги, ты вправе потребовать их у меня.