Александр Дюма - Сальватор

Но, несмотря на наше многословие, мы замечаем одну странную вещь: написав духовный портрет капитана Пьера Эрбеля, мы ни словом не упомянули о его внешнем облике.

Поспешим же исправить этот недосмотр.

Капитану Пьеру Эрбелю по прозвищу «Санкюлот» было в ту пору пятьдесят семь лет.

Роста он был невысокого, но широк в плечах и имел крепкие, как железо, руки. На квадратной голове ежиком стояли седые, а некогда рыжие, волосы. Словом, это был бретонский вариант Геракла.

Брови его были темнее волос на голове и нисколько не поседели. Они придавали его лицу ужасающую жестокость. Но его небесно-голубые глаза, его рот, полный великолепных белых зубов, говорили в то же самое время о его огромной доброте и бесконечной нежности души.

Он был резок и порывист в движениях и поступках. И это мы видели по его поведению на борту корабля, в Тюильри, при появлении у сына. Но под этой резкостью и живостью пряталось самое чувствительное сердце, самая сострадательная душа, которую когда-либо создавала природа.

За долгие годы он привык командовать людьми в обстановке, когда опасность не позволяла проявлять слабость, и поэтому лицо его сохраняло властное и волевое выражение. И, действительно, словно продолжая оставаться на борту «Прекрасной Терезы», он и в своей деревне, несмотря на разорение, обладал секретом, как приводить людей к повиновению. И не только живших напротив него крестьян, но и самых богатых в округе дворян.

Когда ему пришлось вследствие европейского мира томиться от безделья в праздности, капитан, не имея возможности вести войну с людьми, объявил войну животным. Отдав этому делу всю свою кипучую энергию, он стал страстным любителем охоты. И, испытывая огромное сожаление от того, что не мог заняться такими стоящими животными, как слоны, носороги, львы, тигры и леопарды, он с некоторым стеснением стал вести борьбу с такими «слабыми» животными, как волки и кабаны.

Похоронив Терезу и отослав Петрюса в Париж, капитан Эрбель стал по девять месяцев в году проходить ежедневно по десять – двенадцать лье по лесам и равнинам с ружьем за плечами и двумя своими собаками.

Случалось, что неделю, а то и две односельчане не видели его, но знали о том, что он жив, по тележкам с дичью, которые он отправлял в большинстве случаев в самые нуждающиеся семьи. Таким образом капитан, не имея возможности раздавать нищим милостыню деньгами, раздавал ее продуктами, добытыми с помощью ружья.

Капитан был таким образом кем-то более значительным, чем Немрод, он был настоящим богом-охотником.

Но эта страсть к охоте имела и свои неудобства.

Читателю, конечно, известно, что всякий нормальный охотник, исполняя закон, вешает свое ружье над камином в феврале, где оно и висит спокойно до сентября. Но ружье капитана не знало покоя: его «леклер» – он выбрал оружие, изготовленное именно этим славным оружейником – работал без отпуска, и то в одном, то в другом углу департамента раздавались всем хорошо знакомые звуки выстрелов.

Конечно же, все полевые надсмотрщики, все егеря и жандармы департамента знали, для чего охотится капитан и куда идут охотничьи трофеи. И поэтому все полевые надсмотрщики, все егеря и жандармы, заслышав выстрелы в одной стороне, старались уйти в другую. И только в тех случаях, когда капитан слишком уж смело подстреливал кого-нибудь прямо на глазах у владельца территории, должностное лицо было обязано составлять протокол и отводить правонарушителя в суд.

Но случалось так, что суды, какими бы суровыми они ни были во время Реставрации в отношении к браконьерам, узнав, что правонарушение было совершено «Санкюлотом» Эрбелем, смягчали наказание, несмотря на личное мнение судей, и ни разу штраф за это не превысил минимального размера. И таким образом, платя на штрафы по сотне франков в год, капитан умудрялся раздавать милостыни на двести тысяч, кормился сам и присылал великолепные корзины с дичью Петрюсу, который делился охотничьими трофеями с теми из своих собратьев, кто рисовал натюрморты. И это доказывает, что браконьерство, как добродетель, всегда вознаграждается.

Что же касается всего остального, то капитан остался настоящим моряком. Он не только не знал того, что происходит в городе, но и того, что происходит в мире.

Одиночество, в котором живет моряк, затерянный посреди океана, величие зрелища, которое постоянно находится перед его взором, та легкость, с которой он ежесекундно играет своей жизнью, та беззаботность, с которой он ждет смерти, – всё это, как жизнь моряка, так впоследствии и охотника, так надежно оберегали его от общения с людьми, что он сохранил по отношению к себе подобным симпатию и девственную дружбу. Но это ни в коей мере не касалось англичан, которых он, сам не зная почему, считал своими кровными врагами.