Александр Дюма - Сальватор

– Да. И должен вам сказать, дорогой дядюшка, что мой отец-пират не только не отказывает мне в том, что я у него прошу, но и обходится без нравоучений.

– И ты предлагаешь мне последовать его примеру? Ладно, я постараюсь быть не противнее его. Но я должен прежде всего сказать тебе, почему я был в плохом настроении, когда вошел сюда, и почему вначале я говорил с тобой несколько резко.

– Я не требую от вас никаких объяснений.

– Но объясниться я должен. Поскольку ты прав: коль ты ни о чем меня не просишь…

– Кроме вашей дружбы, дядя.

– Так вот, для того, чтобы мы остались друзьями, я тем более должен объяснить вам причины моего дурного настроения.

– Слушаю вас, дядя.

– Знаешь ли ты?.. Да вообще-то тебе и знать ни к чему… Я сейчас расскажу тебе одну историю. Назовем ее героя ***. Послушай и пойми причину моего плохого настроения. Некий рабочий тридцать лет тому назад пришел пешком из Лиона в Париж, без гроша в кармане, без чулок и без рубахи. Проживя в нищете и терпении целых пять лет, он стал начальником полиции с жалованьем в три тысячи франков. Он богат, не так ли? Человек, который пришел в Париж без ботинок, а теперь имеет три тысячи ливров ренты – богатый человек. Ибо тот человек богат, который благодаря работе свободен от страстей, от потребностей, от капризов своего темперамента или своего воображения. Но только после двух лет его пребывания в Париже жена подарила ему сына, а затем она умерла.

«Что же я должен сделать из сына?» – задумался отец, когда ребенку исполнилось пятнадцать лет.

Само собой разумеется, что ему и на секунду в голову не пришла мысль сделать ребенка тем, чем он был сам. А именно рабочим. Кроме того, вы знаете, что меня в высоких кругах обвиняют в том, что я якобинец, и должен признаться, что эта отцовская гордость, которая стремится вырастить сына так, чтобы он добился большего, чем отец, была одной из идей революции 1789 года и что, если бы революция только такими идеями и ограничилась, я не стал бы на нее сердиться… Итак, этот отец сказал сам себе:

«Я всю жизнь проливал пот и кровь, я страдал, как самый последний бедняк. И не следует, чтобы мой сын страдал, как я. Из трех тысяч франков моего жалованья я выделю половину на его обучение. Затем, когда он закончит учебу, он станет тем, кем захочет: адвокатом, врачом, художником. Какая разница, кем он станет, лишь бы стал кем-нибудь».

И он устроил молодого человека в один из самых лучших пансионов Парижа. Отец жил на оставшиеся полторы тысячи в год… Нет, на тысячу! Потому что, сам понимаешь, надо было давать сыну еще пятьсот франков на карманные расходы… Ты слушаешь меня, Петрюс?

– Очень внимательно, дорогой дядюшка, хотя и не понимаю, куда вы клоните.

– Сейчас узнаешь. Но прошу тебя внимательно следить за моим рассказом.

Граф достал из кармана табакерку, а Петрюс приготовился не потерять ни единого слова из того, что собрался сказать ему дядя, как до этого он не упустил ни слова из предыдущего рассказа.

Граф Эрбель с наслаждением втянул в себя понюшку табака, стряхнул с жабо его крошки и продолжал:

– Итак, ребенка приняли в один из лучших парижских коллежей, где, помимо положенного для коллежей уровня образования, он стал заниматься с учителем английского языка, с учителем немецкого языка, с учителем музыки. Таким образом, его обучение стало стоить уже не две тысячи франков, а две с половиной. Отец его жил на пятьсот франков в год. Но что такое была для него физическая пища? Главное, что его сын получал в достаточном количестве пищи духовной!

Молодой человек учился довольно неплохо. И его отец получал в качестве возмещения за свои жертвы похвалы от учителей за прилежание, хорошее поведение и успехи сына.

В восемнадцать лет он был выпущен из коллежа, зная немного греческий, немного латинский, немного немецкий и немного английский языки. Заметь, что знал он их поверхностно, а это очень малая компенсация за те пятнадцать тысяч франков, которые отец потратил на его обучение. Но следует отметить, что он достиг больших успехов в игре на пианино. И когда отец спросил его, кем он хочет стать, молодой человек смело и без колебаний ответил: «Музыкантом!»

Отец не очень хорошо понимал, что такое быть музыкантом. В его представлении быть артистом значило давать на открытом воздухе концерты, играя на виолончели, на арфе или на скрипке. Но для него это было не так важно: сын решил стать музыкантом, и у него было право выбирать то, что ему по душе.