Александр Дюма - Сальватор

И тогда Броканта забыла обо всем на свете: и о человеке из Монружа, желавшем узнать, попадет ли он в рай, и об уже начавшемся сеансе гадания, и о монете в тридцать су, которую клиент должен был ей заплатить. Она была озабочена только тем, что произошло с ее дорогим Бабиласом.

Вскрикнув, она оттолкнула от себя стол и карты, бросилась к окну и с великим бесстыдством, на которое толкает огромная страсть, перелезла через подоконник, спустилась на улицу и бросилась вслед за Бабиласом.

Фарес, видя, что хозяйка вылезла в окно вместо того, чтобы, как это она обычно делала, выйти через дверь, решила, безусловно, что дом охвачен пламенем. А посему каркнула и вылетела на улицу.

В свою очередь, все собаки, увидев, что Броканта убежала, а ворона улетела, и, несомненно, толкаемые желанием узнать продолжение любовной истории Бабиласа, тоже быстро выпрыгнули в окно, напомнив тем самым известное Панургово стадо, которое, с тех пор, как его изобразил Рабле, служит ныне определением стаду, выпрыгивающему откуда-нибудь одновременно.

А Баболен, увидев, как сбежал Бабилас, исчезла Броканта, улетела Фарес и повыпрыгивали на улицу собаки, тоже уже собрался было выскочить в окно, повинуясь непреодолимому стадному чувству. Но тут господин из Монружа схватил его за штаны.

Несколько секунд шла борьба, в которой стоял вопрос, что же крепче: подоконник, за который держался Баболен, или штаны, за которые держал Баболена господин из Монружа. Последний, очевидно, решив, что подоконник все же прочнее, произнес:

– Дружок, ты можешь заработать пять франков, если…

Он замолчал, поскольку знал истинную цену недомолвок.

Баболен немедленно отцепился от подоконника и некоторое время оставался висеть в горизонтальном положении на руке клиента Броканты.

– Если что? – спросил он.

– Если дашь мне возможность переговорить с Рождественской Розой.

– Где деньги? – спросил осторожный Баболен.

– Вот они, – сказал господин, кладя ему в руку обещанную монету.

– Настоящие пять франков? – воскликнул малыш.

– Посмотри сам, – ответил незнакомец.

Баболен рассмотрел монету. Но, не веря глазам, сказал:

– Надо проверить, как она звучит.

Он бросил монету на пол. Она зазвенела, как настоящая.

– Вы сказали, что хотели бы увидеться с Рождественской Розой?

– Да.

– Надеюсь, что не для того, чтобы причинить ей зло?

– Что ты! Совсем наоборот!

– Тогда пошли наверх.

И Баболен, открыв дверь, стал подниматься по лестнице на антресоли.

– Пошли наверх, – вскричал незнакомец, перемахивая через несколько ступенек с такой быстротой, что можно было подумать, что он и впрямь торопится подняться в рай.

Спустя несколько мгновений они стояли уже перед дверью комнаты Рождественской Розы. Там незнакомец остановился, запустил в нос огромную порцию табака из фарфоровой табакерки и надвинул очки на нос.

В тот момент, когда господин из Монружа вслед за Баболеном пригнувшись, чтобы не удариться о косяк двери, проскользнул, словно куница в приоткрытую дверь, Рождественская Роза, сидя за подаренным ей Региной лакированным столиком, развлекалась раскрашиванием цветов, которые подарил ей Петрюс.

– Слушай, Рождественская Роза, – сказал Баболен. – Этот мсье из Монружа хочет с тобой поговорить.

– Со мной? – спросила Рождественская Роза, поднимая голову.

– Именно с тобой.

– Да, с вами, милая девочка, – сказал незнакомец, поднимая на лоб свои синие очки для того, чтобы они не мешали ему видеть девушку. Было видно, что он не хотел, чтобы между его глазами и предметом, на который был обращен его взгляд, стояли стекла очков.

Рождественская Роза встала. За три прошедших месяца она очень сильно подросла. Это уже была не та болезненного вида хилая девочка, которую мы встретили на улице Трипере: из-за столика поднялась бледная, худенькая и еще пока щуплая девушка, но ее худоба и бледность лица говорили скорее об изменениях, связанных с ростом организма. Переселенная в более благоприятную атмосферу, она заметно выросла и стала похожей на цветущий гибкий стебелек. Да, этот стебелек мог еще согнуться при малейшем дуновении ветра, но уже зацвел.

Она поклонилась господину из Монружа и теперь смотрела на него широко раскрытыми от удивления глазами:

– Так что вы хотели мне сказать, мсье? – спросила она.

– Дитя мое, – произнес незнакомец самым нежным голосом, – меня прислали к вам люди, которые вас очень любят.