Генрик Сенкевич - Потоп

И такая жгучая жажда ратных трудов охватила его, что он хотел выбежать из хаты, приказать Кемличам с их челядью и своим людям садиться по коням и трогаться в путь.

Но не успел он дойти до двери, как почувствовал, будто кто в грудь его толкнул и отбросил назад от порога. Он остановился посреди хаты и смотрел в изумлении.

– Как? Ужели этим не искуплю я своей вины?

И он снова стал говорить со своею совестью.

«В чем же тут искупление? – вопрошала совесть. – Нет, иное тут что-то надобно!» – «Что же?» – вопрошал Кмициц. «Чем же еще можешь ты искупить вину, если не тяжкою, беззаветною службой, честною и чистою, как слеза? Разве это служба – собрать ватагу бездельников и вихрем носиться с нею по полям и лесам? Разве не потому тебе этого хочется, что пахнет тебе драка, как собаке жареное мясо? Ведь не служба это, а забава, не война, а масленичное гулянье, не защита отчизны, а разбой! Ты ходил так на Хованского и чего же добился? Разбойнички, что рыскают по лесам, тоже готовы нападать на шведские отряды, а откуда тебе взять иных людей? Ты не будешь давать покоя шведам, но и обывателям не дашь покоя, навлечешь на них месть врага, и чего же достигнешь? Не вину искупить хочешь ты, глупец, а уйти от трудов!»

Так говорила Кмицицу совесть, и Кмициц видел, что она права, и зло его брало, и обидно было ему, что собственная совесть такую горькую говорит ему правду.

– Что же мне делать? – сказал он наконец. – Кто даст мне совет, кто поможет?

И вдруг ноги сами под ним подогнулись, он упал у топчана на колени и стал громко молиться Богу, от всей души просить его, ото всего сердца.

– Господи Иисусе Христе, – говорил он, – сжалься надо мною, как сжалился ты на кресте над разбойником. Жажду я очиститься от грехов моих, начать новую жизнь и честно служить отчизне, но не знаю я, глупец, как это сделать. И изменникам этим служил я, Господи, не столько по злобе, сколько по глупости; просвети же меня и наставь, ниспошли мне утешение в скорби моей и спаси в милосердии своем, ибо погибаю я… – Голос задрожал у пана Анджея, он стал бить себя в широкую грудь, так что гул пошел по хате, и все повторял: – Буди милостив ко мне, грешному! Буди милостив ко мне, грешному! Буди милостив ко мне, грешному! – Затем сложил молитвенно руки и, воздев их, продолжал: – А ты, Пресвятая Владычица, еретиками поруганная в отчизне моей, заступись за меня перед Сыном своим, спаси меня, не оставь в печали и скорби моей, и буду я служить тебе и отплачу за поношение твое, дабы в смертный час хранила ты несчастную душу мою!

Когда молился так Кмициц, слезы, как горошины, покатились у него из глаз; наконец склонил он голову на постель и застыл в молчании, как бы ожидая, что же даст жаркая его молитва. Тишина воцарилась в хате, только сильный шум ближних сосен долетал со двора. Но вот скрипнули щепки под тяжелыми шагами за окном и послышались два голоса.

– Как ты думаешь, пан вахмистр, куда мы отсюда поедем?

– Да разве я знаю?! – ответил Сорока. – Поедем – и вся недолга! Может статься, далёко, к самому королю, что стонет под шведскою пятой!

– Ужели это правда, что все его оставили?

– Но Господь Бог его не оставил.

Кмициц внезапно встал; просветлен и спокоен был его лик; рыцарь направился к двери и, отворив ее, приказал солдатам:

– Коней держать наготове, пора в путь!

Солдаты тотчас засуетились; они рады были выбраться из лесу в свет далекий, тем более что всё еще боялись, как бы их не настигла погоня, посланная Богуславом Радзивиллом. Старый Кемлич направился в хату, рассудив, что понадобится Кмицицу.

– Хочешь ехать, пан полковник? – спросил он, входя в хату.

– Да. Выведешь меня из лесу. Ты здесь все тропы знаешь?

– Знаю, здешний я. А куда хочешь ехать, пан полковник?

– К королю.

Старик попятился в изумлении.

– Царица небесная! – воскликнул он. – К какому королю, пан полковник?

– Да уж не к шведскому.

Кемлич не то что не опомнился, а вовсе креститься стал.

– Ты, пан полковник, верно, не знаешь, что люди толкуют, – король, говорят, в Силезии укрылся, потому что все его оставили. Краков и тот в осаде.

– Поедем в Силезию.

– Да, но как же пробиться сквозь шведов?

– По-шляхетски ли, по-мужицки ли, в седле ли, пешком ли – все едино, лишь бы пробиться!

– Да ведь времени на это уйму надобно…

– Времени у нас довольно. Но я бы рад поскорее…

Кемлич перестал удивляться. Старик был слишком хитер, чтобы не догадаться, что есть какая-то особенная и тайная причина этого предприятия, и тотчас тысячи догадок зароились в его голове. Но солдаты Кмицица, которым пан Анджей приказал хранить молчание, ничего не сказали ни самому Кемличу, ни его сыновьям о похищении князя Богуслава, и старик решил, что скорее всего виленский воевода посылает молодого полковнику к королю с каким-то поручением. Он потому утвердился в этой мысли, что знал Кмицица как горячего сторонника гетмана и слышал об его заслугах перед князем: на все Подлясское воеводство прокричали о них конфедератские хоругви, ославив Кмицица извергом и предателем.