Генрик Сенкевич - Потоп

И вышел вон.

Кмициц смотрел на стоявших у двери двоих литвинов, словцо вырубленных наспех топором из колоды, и вдруг спросил:

– Что вы теперь делаете?

– Коней угоняем! – хором ответили близнецы.

– У кого?

– У кого придется.

– А больше всего?

– У людей Золотаренко.

– Это хорошо, у врага можно брать; но коль вы и у своих берете, то не шляхта вы, а разбойники. Что с конями делаете?

– Отец продает в Пруссии.

– А у шведов не случалось вам угонять? Ведь тут где-то недалеко шведские гарнизоны? На шведов не хаживали?

– Хаживали.

– Стало быть, на одиночек нападали или на маленькие отряды. А когда они отбивались, вы что тогда?

– Лупили их.

– Так! Стало быть, лупили! Ну тогда вы на заметке и у Золотаренко и у шведов. А ведь даром вам это, пожалуй, не пройдет, попадись вы только им в руки?

Косьма и Дамиан молчали.

– Опасный это промысел, не шляхте, а разбойникам пристало им заниматься. Верно, не обошлось дело и без суда за какие-нибудь старые грехи?

– Да уж что говорить! – ответили Косьма и Дамиан.

– Я так и думал. Вы откуда родом?

– Здешние мы.

– Где отец жил раньше?

– В Боровичке.

– Он один владел деревенькой?

– Вместе с Копыстинским.

– А что сталось с Копыстинским?

– Зарубили мы его.

– И, наверно, бежали от суда. Плохо ваше дело, Кемличи, висеть вам на суку! Палач вам свечку засветит, как пить дать!

Но тут дверь скрипнула, и в избу вошел старик с сулеёй меда и двумя чарками. Войдя, он с беспокойством посмотрел на сыновей и на Кмицица, а потом сказал:

– Ступайте завалите погреб.

Близнецы тотчас вышли; старик наполнил одну чарку, другую оставил пустую, ждал, позволит ли ему Кмициц выпить с собой.

Но Кмициц не мог пить, он даже говорил с трудом, так болела рана.

– Нейдет мед на рану, – сказал, увидев это, старик, – разве только самоё залить, чтобы гной скорее выжечь. Позволь, пан полковник, я осмотрю ее и перевяжу, – в этом деле я не хуже цирюльника разбираюсь.

Кмициц согласился; Кемлич снял повязку и тщательно осмотрел рану.

– Пустое дело, царапина! Пуля кости не задела, а все-таки кругом напухло.

– Верно, потому и болит.

– Да ведь и двух дней не прошло. Мать честная! Ведь это кто-то в упор стрелял, да как близко.

– Почему ты так думаешь?

– Порох не успел весь сгореть, и дробинки сидят под кожей, как чернушка. Они теперь так и останутся. А к ране надо только хлеба приложить с паутиной. Страх как близко кто-то стрелял, пан полковник, счастье, что не убил тебя!

– На роду еще не было мне написано. Намочи же хлеба с паутиной, пан Кемлич, да приложи поскорее, поговорить мне надо с тобой, а тут челюсти болят.

Старик бросил на полковника подозрительный взгляд, в сердце его закралось опасение, как бы разговор снова не зашел о лошадях, якобы захваченных казаками; однако он тотчас засуетился, намочил сперва хлеба в воде и размял его, набрал паутины, которой в хате было полно, и мигом перевязал Кмицицу рану.

– Теперь полегчало, – сказал пан Анджей. – Садись же, пан Кемлич.

– Слушаюсь, пан полковник, – ответил старик и присел на краешек лавки, беспокойно повернув к Кмицицу седую щетинистую голову.

Но Кмициц не стал ни спрашивать, ни разговаривать, он сжал руками голову и глубоко задумался. Затем поднялся с топчана и заходил по хате; порой он останавливался перед Кемличем и смотрел на него рассеянным взглядом, видно, что-то обдумывал, боролся с самим собою. Так прошло около получаса; старик все беспокойней ерзал на лавке.

Вдруг Кмициц остановился перед ним.

– Пан Кемлич, – спросил он, – где тут недалёко стоят хоругви, что подняли мятеж против князя виленского воеводы?

Старик подозрительно заморгал глазами.

– Уж не хочешь ли ты, пан полковник, ехать к ним?

– Ты не спрашивай, а на спрос отвечай.

– Толковали, будто одна хоругвь станет на постой в Щучине, та, что недавно прошла туда из Жмуди.

– Кто толковал?

– Да люди из хоругви.

– Кто ее вел?

– Пан Володыёвский.

– Так. Кликни мне Сороку!

Старик вышел и через минуту вернулся с вахмистром.

– Нашлись письма? – спросил Кмициц.

– Нет, пан полковник, – ответил Сорока.

Кмициц щелкнул пальцами.

– Экая беда! Экая беда! Ступай, Сорока! Повесить вас мало за эти письма. Ступай! Пан Кемлич, нет ли у тебя бумаги?

– Пожалуй, найдется, – ответил старик.

– Хоть два листа да перья.

Старик исчез в дверях кладовой, которая была, видно, складом, где хранились всякие вещи; однако искал он долго. Кмициц тем временем расхаживал по хате.