Генрик Сенкевич - Потоп

Он вытянулся в струнку и ждал.

– Ты что-то еще хочешь сказать? – спросил князь.

– Ясновельможный князь, нынче утром прибыл шляхтич из Вилькомира, он привез весть, что пан Сапега идет на тебя с войском.

Радзивилл вздрогнул, однако мгновенно овладел собою.

– Ступай! – сказал он Ганхофу.

И погрузился в глубокую задумчивость.

Кмициц с жаром занялся приготовлениями к отъезду и стал отбирать людей, которые должны были отправиться с ним в путь. Он решил ехать с сопровождением, во-первых, ради собственной безопасности, во-вторых, для придания важности своей посольской особе. Он очень торопился и хотел еще в ночь тронуться в путь, а если не утихнет дождь, то на следующее утро. Наконец он нашел шестерых надежных солдат, которые служили у него еще в те лучшие времена, когда он, до приезда в Любич, рыскал в стане Хованского, – старых оршанских забияк, готовых идти за ним хоть на край света. Это были одни шляхтичи да путные бояре, остатки некогда могучей ватаги, вырезанной Бутрымами. Во главе их стал вахмистр Сорока, давний слуга Кмицицев, старый, весьма искушенный вояка, на котором, правда, тяготели многочисленные приговоры за еще более многочисленные бесчинства.

После обеда гетман вручил пану Анджею письма и грамоту к шведским комендантам, с которыми молодой посол мог повстречаться в больших городах, простился с ним и проводил довольно ласково, почти по-отцовски, прося соблюдать осторожность и благоразумие.

Небо между тем стало к вечеру проясняться, тусклое осеннее солнце показалось над Кейданами и закатилось за алые облака, длинными полосами тянувшиеся на западе.

Ничто не препятствовало отъезду. Кмициц пил прощальную чару с Ганхофом, Харлампом и несколькими другими офицерами, когда в сумерках уже вошел Сорока и спросил:

– Едем, пан начальник?

– Через час! – ответил Кмициц.

– Кони и люди готовы, стоят во дворе…

Вахмистр вышел, а офицеры все чаще чокались чарами; но Кмициц больше делал вид, что пьет, чем пил на самом деле. Претило ему вино, не веселило душу, не хотелось ему пить, а меж тем прочие были уже сильно во хмелю.

– Полковник! – говорил Ганхоф. – Замолви за меня слово перед князем Богуславом. Славный он рыцарь, другого такого не сыщешь во всей Речи Посполитой. Приедешь к нему, так будто во Францию приехал. Другой язык, другой обычай, и придворным манерам можно научиться скорей, нежели при королевском дворе.

– Я помню князя Богуслава в деле под Берестечком, – сказал Харламп. – Был у него драгунский полк, выученный совсем на французский лад, одинаково нес он службу и в конном и в пешем строю. Офицеры были одни французы, всего несколько голландцев, да и солдаты по большей части были французы. И все щеголи. Ароматами всякими пахло от них, прямо, как из аптеки. На рапирах в бою дрались – страшное дело, а как проткнет такой французик человека рапирой, так сейчас и скажет: «Pardonnez moi» [74]. Это они даже в драке свою учтивость показывали. А князь Богуслав разъезжает между ними с платком на шпаге и все улыбается, даже в самом пекле, потому такая французская мода – смеяться во время кровопролития. Лицо у него нарумянено, брови насурьмлены. Косо смотрели на это старые солдаты и звали его потаскухой. А после битвы ему тотчас приносят новые брыжи, чтоб разодет он был всегда, как на пир, и волосы ему припекают щипцами, чудные такие делают завитушки. Но храбрец он был и первым бросался в самое пекло. Пана Калиновского вызвал на поединок, оскорбясь за какое-то слово, так самому королю пришлось мирить их.

– Что говорить! – подхватил Ганхоф. – Насмотришься всякого дива, самого шведского короля увидишь, а он после нашего князя самый великий воитель в мире.

– И пана Чарнецкого, – прибавил Харламп. – Все громче слава о нем идет.

– Пан Чарнецкий стоит на стороне Яна Казимира и потому враг наш! – сурово сказал Ганхоф.

– Удивительные дела творятся на свете, – в задумчивости произнес Харламп. – Да скажи кто-нибудь год или два назад, что сюда придут шведы, так мы бы все думали, что станем бить их, а смотрите, что…

– Не мы одни, – прервал его Ганхоф, – вся Речь Посполитая встретила их с распростертыми объятиями!

– Да, да, это верно, – промолвил в задумчивости Кмициц.

– Кроме пана Сапеги, и пана Госевского, и пана Чарнецкого, и коронных гетманов! – заметил Харламп.

– Лучше об этом не говорить! – воскликнул Ганхоф. – Ну, полковник, возвращайся счастливо… ждет тебя чин повыше…