Генрик Сенкевич - Потоп

– Что же мне сказать ему?

– То, что я не смогу написать. Но надо сделать это весьма тонко. Упаси тебя Бог проговориться, что ты слыхал от меня, будто это я жажду короны. Слишком рано говорить об этом! Ты скажи, что вся шляхта в Жмуди и в Литве с сочувствием об этом толкует, что сами шведы говорят об этом во всеуслышание, что ты и при королевской особе будто бы слыхал об этом… Вызнай, кто из придворных в милости у пана маршала, и скажи ему обиняком, пусть, дескать, Любомирский перейдет на сторону шведов, а в награду потребует брака Гераклиуша и моей дочери и стоит пусть на том, чтобы мне быть великим князем, тогда, мол, Гераклиуш получит со временем в наследство великое княжество. Мало того, дай понять, что коли Гераклиуш возложит на свою голову литовскую корону, со временем он может быть избран и на польский трон, и тогда два рода будут владеть двумя коронами. Коль не ухватятся они обеими руками за эту мысль, – стало быть, они люди маленькие. Кто не метит высоко и страшится великих замыслов, тот пусть довольствуется жалким жезлом или булавою, убогим каштелянством, пусть служит и гнет хребет, через слуг добивается милости, лучшего он не стоит! Мне от Бога дано иное предназначенье, и я смею захватить под руку все, что только в человеческой силе, и дойти до предела, самим Богом поставленного людскому владычеству!

Тут князь и впрямь вытянул руки, словно желая схватить невидимую корону, и запылал весь, как факел, но от волнения дыхание у него снова пресеклось.

Успокоившись через минуту, он сказал прерывистым голосом:

– Вот так душа стремится ввысь… к солнцу, а болезнь снова… твердит свое memento [72]. Будь что будет! Пусть уж лучше смерть настигнет меня не в королевских сенях, а на троне…

– Не кликнуть ли лекаря? – спросил Кмициц.

Радзивилл замахал рукою.

– Не надо!.. Не надо!.. Мне уже лучше… Вот все, что я хотел тебе сказать… Ну, в оба гляди и слушай. И за Потоцкими смотри, что они предпримут. Они друг друга держатся, верны Вазам… и сильны… Неведомо, на чью сторону склонятся и Конецпольские и Собеские. Смотри и учись!.. Вот и удушье прошло. Понял все expedite? [73]

– Да. Коль ошибусь в чем, то по собственной вине.

– Письма у меня написаны, остается дописать еще несколько. Когда ты хочешь отправиться в путь?

– Сегодня же! Поскорее!

– Нет ли у тебя какой-нибудь просьбы ко мне?

– Ясновельможный князь… – начал Кмициц.

И внезапно осекся.

Слова не шли у него с языка, а на лице читались принужденность и замешательство.

– Говори смело, – сказал гетман.

– Прошу тебя, – сказал Кмициц, – не дай ты здесь в обиду мечника россиенского и ее.

– Не сомневайся. Вижу я, крепко ты еще ее любишь?

– Нет, нет! – воскликнул Кмициц. – А впрочем, разве я знаю! Час люблю ее, час ненавижу… Сатана один знает! Все кончено, я уж сказал, одна мука осталась… Не хочу я ее, но не хочу, чтоб другому досталась! Ясновельможный князь, не допусти ты до этого!.. Сам не знаю, что говорю… Ехать мне надо, ехать поскорее! Ты, князь, меня не слушай. Вот выеду за ворота, и Бог тотчас вернет мне разум.

– Я тебя понимаю. Пока не охладеешь со временем, так хоть сам не хочешь, мысль досадой кипит, что другому достанется. Но ты будь спокоен, я этого не допущу, и уехать отсюда они не уедут. В скором времени всюду будет полно чужих солдат, и это небезопасно! Лучше я отправлю ее в Тауроги, под Тильзит, где теперь живет княгиня. Будь спокоен, Ендрек! Ступай, готовься в дорогу и приходи ко мне обедать.

Кмициц поклонился и вышел, а Радзивилл вздохнул с облегчением. Он рад был, что молодой рыцарь уезжает. Оставалась его хоругвь и его имя, как приверженца, а сам он не очень был ему нужен.

Напротив, уехав отсюда, он мог оказать ему большую услугу, а в Кейданах уже давно тяготил его. Гетман был больше уверен в нем на расстоянии, нежели вблизи. Дикий нрав и горячность Кмицица могли в любой момент привести к вспышке и разрыву, слишком опасным сейчас для обоих. Отъезд устранял эту опасность.

– Поезжай ты, исчадие ада, и служи мне! – пробормотал князь, глядя на дверь, в которую вышел оршанский хорунжий.

Затем он кликнул пажа и велел позвать к себе Ганхофа.

– Принимай хоругвь Кмицица, – сказал ему князь, – и начальство над всей конницей. Кмициц уезжает.

Холодное лицо Ганхофа на мгновение осветилось радостью. Послом ему не удалось поехать, но он получил повышение в чине.

Он поклонился молча и сказал:

– За милость, ясновельможный князь, я отплачу тебе верною службой!