Теодор Фонтане - Сесиль. Стина (сборник)

«Я хотел сократить это прощание, – говорил он себе, – избежать жалких банальностей, и все же мои последние слова не были ничем иным. До свиданья! Пошлая фраза, ложь. Но тогда чего я добиваюсь на самом деле? Ведь я не хочу видеть ее снова, не имею права. Не хочу усложнять ни ее жизнь, ни мою».

Он переменил место, потому что дорога сделала поворот, и горы скрылись из виду. Но он все продолжал рассуждать. «Внушаю себе, что не хочу ее больше видеть. Но, в конце-то концов, почему бы и нет? Так ли уж неизбежны неприятности? Леди Уиндхэм в Дели была не старше, чем Сесиль, а я был на пять лет моложе, но мы c ней дружили. Общаясь с очаровательной дамой, я всегда был уверен в своей, а тем более в ее порядочности. Так почему же мне не повидаться с Сесиль? Не завести с ней дружбу? То, что было возможно в индийском гарнизоне, тем более возможно среди столичных развлечений. Ведь одиночество и скука, в сущности, две кумы, крестные матери любовного безумия».

Он выбросил сигарету, откинулся на спинку сиденья и повторил: «Почему бы не увидеться?» Но такая постановка вопроса не принесла ему ни покоя, ни утешения. «Никак не могу отделаться от мысли о свидании. Помню, один адвокат рассказывал как-то за кружкой пива: „Если ко мне приходит клиент и с порога начинает мямлить, дескать, он кое-что набросал и хотел бы только уточнить одно место, я ему сразу заявляю: Вычеркните это место. Будь у вас чистая совесть, вы бы ко мне не обратились“. Вот и я все время спрашиваю: „Почему бы не увидеться? Почему бы не завести дружбу?“ Это и есть моя нечистая совесть. Она доказывает мне, что этого нельзя, что я должен оставить самую мысль о свидании. Сесиль не живет вечеринками и салонными концертами, уж это ясно, как день. То ли характер у нее такой, то ли жизнь ее так воспитала. Возможно, и даже вероятно, что она иногда тоскует по идиллии и душевной доброте, но инстинктивно она оценивает каждого по его средствам и дарованиям. Изменив манеру общения, в роли друга-советчика я буду смешон. Не стану же я обсуждать с ней выставки, светские сплетни или, не дай Бог, читать ей вслух новые книжки. Она ожидает от меня ухаживаний, служения, обожания, поклонения. А знаки поклонения – как фосфорные спички, случайно чиркнешь – и пожар».

Во время пребывания в Бремене подобные соображения приходили ему в голову каждый вечер, когда он после утомительных дневных дел, отправлялся на прогулку по Бастионной набережной. Его благие намерения оставались прежними, но и наклонности тоже. И в один прекрасный день, когда дурные наклонности оказались сильнее благих намерений, он вернулся в свое жилище, пододвинул стол к балконной двери, откуда открывался вид на реку, и сел писать письмо Сесили.

Стояла дивная безветренная ночь, с обоих берегов на струящуюся мимо окон реку падал свет фонарей с набережной и улиц. Над ратушей висел серп луны, город затихал, а со стороны порта еще доносились чьи-то песни и гудки парохода, готового к отплытию. Начинался прилив.

Перо Гордона быстро скользило по бумаге. Царившее вокруг благорастворение передалось и ему и отразилось в том, что он писал.

Переговоры в Бремене затянулись и завершились лишь после того, как поездка на Фризские острова доказала осуществимость проекта, который до сих пор считался сомнительным. Гордон обследовал Зильт, Фёр, а также Нордерней. Пользуясь случаем, он дотошно расспросил в гостинице о супругах Сент-Арно, так как помнил, что они собирались закончить летний сезон на острове Нордерней. Но тщетно он листал список постояльцев и, в конце концов, разрядив за два дня свое дурное настроение, был рад снова покинуть остров.

В начале августа он приехал в Берлин, где, помимо служебных и финансовых приготовлений, ему предстояло сделать технические заказы и подписать контракты. Еще в мае, перед поездкой в Тале, он снял квартиру на улице Леннештрассе, куда распорядился пересылать все приходившие на его имя письма. Увы, писем не было ни в квартире, ни на почте, то есть не было тех, которых он ждал больше всего. Настроение испортилось, но, к счастью, ненадолго.

«Я безумец, – внушал он себе, – вечно я ношусь со своими желаниями. Не нужно быть знатоком человеческой природы, чтобы понимать, что Сесиль отнюдь не страстная любительница писать письма. Будь это так, она не была бы самой собой. Письма – как зарницы; все озаряется светом, а гроза не приходит. Но женщины типа Сесили ничего не конкретизируют и не испытывают внутренней потребности освободиться от чего-то, даже от того, что их мучает. Напротив, они упиваются своим чувством, пестуют его, пока оно внезапно не выплеснется наружу. Но они не пишут писем, не пишут».