Теодор Фонтане - Сесиль. Стина (сборник)

И он вызвал коридорного.

– Принесите мне завтрак и счет. А что, полковник Сент-Арно и его супруга уже на балконе?

– Да, господин барон.

Гордон не возразил против повышения в ранге.

– А когда следующий поезд на Ганновер? – продолжил он.

– В девять двадцать.

– Ах так, тогда у меня еще полно времени.

Оставшись один, он поднял чемодан на подставку и начал складывать вещи, действуя с быстротой, изобличавшей опытного путешественника. И прежде, чем коридорный принес ему еще не успевший остыть кофе, все уже было готово, замок защелкнут, а чемодан, зонт и плед отодвинуты в сторону. Гордон взглянул на часы. «Девять. У меня остается еще двадцать минут, пятнадцать на завтрак, пять – на прощание. И что я скажу? Прощальные слова должны быть краткими, как объяснение в любви. Самое лучшее – недолговечно: первый миг поэтичен, второй – вряд ли, а третий – уже точно нет. И если ты это ощущаешь, и у тебя нечистая совесть, ты начинаешь лгать, лицемерить и терять чувство меры. Не хотелось бы лишаться прекрасных впечатлений этих дней, желательно проститься с теплотой в душе и без всякого словоблудия… Я буду вспоминать о ней как… как… Как же?… Нет, не хватало только этих ребяческих сантиментов. И все же, о чем она мне напоминает? Кого? Чей портрет?»

Он задумчиво качал головой, пытаясь уловить ускользающую мысль. Да, вот оно. Портрет королевы Мэри, где я его видел, в Оксфорде? во дворце Хэмптон? в Эдинбургском замке? Неважно. Она была шотландской королевой, бедная моя землячка. Немного католицизма, немного пылкости и набожности, и немного сознания греха. И одновременно что-то такое во взгляде, словно она раскаялась, но грешить не перестала. Да, вот кого она мне напоминает. Но каков старый полковник? Примеряет на себя роль Босуэла? Воистину так. Неужто он грохнул какого-нибудь Дарнли? Подложил под него бочку с порохом? Я бы не поручился, что все было иначе. Но оставим эти фантазии и расшаркаемся на прощанье.

Разговаривая таким образом с самим собой, он еще раз подошел к раскрытому окну и взглянул на сад и простиравшуюся за ним равнину, на дальнем краю которой высились башни Кведлинбурга. Минуту он любовался пейзажем, потом взял шляпу и трость, намереваясь проститься с супругами Сент-Арно. Но на балконе их не было, они уже спустились в парк и направлялись к своей любимой скамье в кружевной тени сирени и ракитника, откуда открывался вид на вокзал.

– Будьте добры, – обратился Гордон к метрдотелю, – прикажите отнести мои вещи на вокзал.

Он зашагал к скамье, где уже успели расположиться Сент-Арно и Сесиль. Бонкер на этот раз занял место под солнцем не сбоку, а прямо перед скамьей. При виде приближавшегося Гордона, он на миг поднял голову, но, впрочем, не шевельнулся.

– А, господин фон Гордон, – сказал полковник. – Так поздно. Я думал, вы – ранняя пташка. Моя жена за последние десять минут сочинила не меньше десяти историй о ваших недомоганиях. Держу пари, она уже размечталась, как окружит болящего христианнейшей заботой.

– А я, неблагодарный, лишаю себя этой заботы.

– Каким образом?

– Только что получил телеграмму, должен ехать и пришел проститься.

Гордон заметил, как Сесиль изменилась в лице. Но она превозмогла себя, зонтиком подбросила в воздух несколько камешков и сказала:

– А вы любите сюрпризы, господин фон Гордон.

– Нет, милостивая государыня, не сюрпризы. Я узнал об этом всего час назад, а мне важно как можно скорее освободиться от всех неотложных дел. Ну, что еще вам сказать? Я никогда не забуду этих дней и был бы счастлив рано или поздно вернуть их, здесь или в Берлине, или где угодно на белом свете.

Сесиль глядела прямо перед собой, повисла мучительная пауза, но Сент-Арно учтиво и трезво прервал молчание.

– В чем наши желания совпадают.

В этот момент во второй раз прозвенел колокол со стороны вокзала.

Гордон взмахнув шляпой, зашагал к вокзалу, отделенному от паркового луга всего лишь высокой изгородью. У одного из проходов, проделанных в изгороди, он еще раз остановился, отвесил поклон и по-военному отдал честь. Полковник ответил тем же приветствием, а Сесиль трижды взмахнула платком.

Через минуту раздался пронзительный свисток паровоза. Бонкер вскочил и положил голову на колени красавице. Как будто хотел сказать: «Пусть уезжает; я твой верный пес, не то что он».

Гордон был один в купе. Он занял место спиной по ходу поезда, чтобы как можно дольше смотреть на горы, где он провел несколько таких счастливых дней. И перед ним пронеслись сто картин, и в центре каждой стояла прекрасная женщина. Мысли и образы появлялись и исчезали, в памяти снова и снова всплывал момент прощания.