Натаниель Готорн - Алая буква (сборник)

– А есть еще более широкий путь, в море! – продолжила Эстер. – Он привел тебя сюда. И если ты решишь, он унесет тебя обратно. В нашу родную страну, в ее отдаленную деревню или огромный Лондон, или столь же верно в Германию, Францию, прекрасную Италию – там ты будешь вне пределов его сил и знаний! А что тебе за дело до этих железных людей и их мнений? Лучшую часть души они слишком долго держали в плену!

– Этого не может быть! – ответил священник, слушая ее так, словно Эстер призывала его к мечте. – Я бессилен сделать подобное. Я столь испорчен и грешен, что не могу и думать о том, чтобы увлечь свою бренную оболочку из сферы, в которую ее поместила сама Судьба. Моя душа потеряна, но я все еще хочу сделать все, что в моих силах, для других человеческих душ! Я не смею оставить свой пост, пусть я и неважный стражник, наградой которому будут лишь смерть и позор по окончании его мрачной смены!

– Ты раздавлен грузом страданий, что обрушили на тебя эти семь лет, – ответила Эстер, твердо решившись поддержать его собственной энергией. – Но ты должен оставить их позади! Пусть они не мешают шагать по этой лесной тропинке, пускай их не грузят на корабль, если ты предпочтешь пересечь море. Оставь эти обломки и руины здесь, где все произошло. Хватит растравлять раны! Начни все заново! Разве ты исключаешь возможности оступиться на новом пути? Нет, не так. Будущее полно новых испытаний и успеха. Счастья, которое ждет тебя впереди! Блага, которое ты можешь принести людям! Смени эту фальшивую жизнь на истинную. Стань, если дух призывает тебя к подобной миссии, учителем или проповедником у краснокожих. Или, если это больше тебе по душе, стань богословом, отшельником, самым мудрым и знаменитым среди образованного мира. Проповедуй! Пиши! Действуй! Делай хоть что-то, но не ложись вот здесь умирать! Откажись от имени Артур Диммсдэйл, сделай себе иное, высокое, то, что можно будет носить без боязни и стыда. К чему тебе еще один день, наполненный той же пыткой, что подточила твою жизнь? Что ослабила твое тело и волю? Что сделала тебя бессильным даже раскаяться? Встань и иди!

– Ох, Эстер! – воскликнул Артур Диммсдэйл, глаза которого вспыхнули, заразившись ее энтузиазмом, и тут же погасли. – Ты советуешь пробежать гонку человеку, чьи колени подгибаются под ним! Я должен здесь умереть! Во мне не осталось ни силы, ни мужества отправиться в широкий, странный, сложный мир в одиночку!

Последнее выражение было рождено слабостью сломленного духа. Ему не хватало сил ухватиться за лучший шанс, что был на расстоянии вытянутой руки от него.

Он повторил слово:

– В одиночку, Эстер!

– Ты будешь не один! – ответила она страстным шепотом. И этим было сказано все.

Артур Диммсдэйл всматривался в лицо Эстер с ярко сиявшими надеждой и радостью глазами, но и со страхом, и с долей ужаса от той храбрости, с какой она произнесла слова, на которые он слабо намекал, но не смел озвучить.

Но Эстер Принн, чей разум обладал врожденной смелостью и живостью и так долго не просто был отстранен, а выставлен за пределы законов общества, привыкла к той широте мышления, что оказалась совершенно чужда священнику. Она блуждала, без присмотра и наставлений, по дебрям моральной сферы, безбрежной, сложной и тенистой, как нетронутый лес, во мраке которого они сейчас вели разговор, решающий их судьбу. Ее интеллект и сердце были как дома в подобных пустынных местах, где она перемещалась свободно, как дикий индеец в родном лесу. Уже долгие годы она смотрела со стороны на человеческие институты, на установки, которые были созданы законниками и священниками, и относилась к ним с почтением не большим, чем индейцы к воротничку священника, мантии судьи, позорному столбу, виселице, камину или церкви. Судьба ее и удача сделали Эстер свободной. Алая буква была ее пропуском в регионы, куда ни одна другая женщина не смела бы шагнуть. Стыд, Отчаяние, Одиночество! Они стали ее учителями – суровыми и жестокими, – и они сделали ее сильной, хотя во многом научили дурному.

Священник, напротив, не приобрел того опыта, который мог бы вывести его за грань предписанных обществу законов, хотя однажды он в ужасе нарушил один из самых священных устоев. Но то был грех страсти, а не сознания и уж тем более не расчета. С той грешной эпохи он наблюдал, с болезненным вниманием и тщательностью, не только за своими действиями – те было проще отследить, – но за каждым своим вздохом и чувством, за каждой мыслью. Во главе общественного уклада, как положено было в те дни священникам, он был сильнее всего скован ограничениями этого общества, принципами и даже предубеждениями. Будучи священником, он неизбежно был скован каркасом своего ордена. Будучи человеком, однажды согрешившим, все время поддерживавшим свою совесть настороже и в болезненной чувствительности, бередя незажившую рану, он хранил свою добродетель куда надежнее, чем если бы никогда не грешил.