Натаниель Готорн - Алая буква (сборник)

Эстер Принн вглядывалась в его лицо, но медлила с ответом. И все же искренность его давно сдерживаемых эмоций, так страстно выплеснутых в слова, создала те самые обстоятельства, в которых она так нуждалась для своего признания. Поборов свои страхи, Эстер заговорила.

– Тем другом, которого ты желаешь даже сейчас, – сказала она, – с которым можно оплакать грех, являюсь я, твоя подельница во грехе!

И снова помедлила, но с усилием все же закончила:

– И столь же давно у тебя есть враг, который живет с тобой под одной крышей!

Священник вскочил на ноги, задохнулся воздухом и схватился за сердце, словно собираясь вырвать его из груди.

– Ха! Что ты сказала? Враг! И под моей собственной крышей! О ком ты? – вскрикнул он.

Эстер Принн теперь полностью осознавала свою ответственность за глубину раны этого несчастного, которому она позволила лгать столько лет, и за тот миг, что отдал священника на милость человека, чьи намерения были предельно злобными. Самого соприкосновения с этим врагом, под какой бы маской он себя ни скрывал, было достаточно, чтобы потревожить магнетическую сферу существа столь чувствительного, как Артур Диммсдэйл. Было время, когда Эстер не придавала этому особого значения, или, возможно, пребывая в мизантропии своей собственной беды, она позволила священнику нести бремя, которое считала более приемлемой судьбой. Но в последние дни, с той ночи его ночного бдения, все ее чувства к нему обострились и смягчились. Теперь она с большей точностью читала его сердце. И не сомневалась, что постоянное присутствие Роджера Чиллингворса – тайный яд его злобных намерений, отравлявший сам воздух вокруг него, и дозволенное ему как врачу вмешательство в телесные и духовные недуги священника – все эти неудачные обстоятельства были использованы для жестокой цели. Благодаря им совесть страдающего постоянно пребывала во взвинченном состоянии, которое не исцеляло его очищающей болью, а разрушало и портило его духовное бытие. В результате на земле он обязательно шагнул бы в безумие, а впоследствии и в вечное отчуждение от всего доброго и истинного, выражением чего безумие и служит нам на земле.

Таково было разрушение, которое она навлекла на этого человека, однажды, – нет, почему бы теперь нам этого не произнести? – столь страстно любимого! Эстер чувствовала, что жертва в виде доброго имени, а то и самой жизни, как она говорила уже Роджеру Чиллингворсу, была бы куда более предпочтительной альтернативой, чем та, которую она позволила себе за него выбрать. И теперь, вместо ужасного своего признания, она была бы рада упасть в опавшие лесные листья и умереть прямо здесь, у ног Артура Диммсдэйла.

– Ох, Артур! – воскликнула она. – Прости меня! Во всем остальном я так старалась быть честной! Честность была единственной добродетелью, которая мне осталась, и я придерживалась ее во все сложные времена, лишь только не в те, когда добро, и жизнь, и слава были под угрозой! Только тогда я решилась на обман. Но ложь никогда не заканчивается добром, даже если выбор правды означает смерть! Ты разве не знаешь, о чем я хочу сказать? Тот старик! Лекарь! Тот, кого зовут Роджер Чиллингворс! Он был моим мужем!

Священник смотрел на нее взглядом, в котором отражалась вся страсть к жестокости – смешанная в различные формы с иными, более высокими, чистыми, мягкими его качествами, – той самой жестокости, к которой взывал дьявол, в надежде с ее помощью заполучить и все остальное. Никогда еще Эстер не ощущала на себе взгляда более темного, яростного и хмурого. В тот краткий миг состоялась жуткая трансформация. Но личность священника была так ослаблена страданием, что даже самые низменные порывы не могли вызвать более чем мгновенной борьбы. Он осел на землю и спрятал лицо в ладонях.

– Я мог бы понять, – бормотал он. – Я должен был знать! Разве его секрет не раскрыло мне естественное отвращение сердца, что возникло с первого взгляда и не исчезло с тех пор? Почему же я не понял? О, Эстер Принн, ты слишком мало знаешь о полноте ужаса! О стыде! О бестактности! О жуткой отвратительности подобного обнажения больного и грешного сердца тому самому взгляду, что будет над ним насмехаться! Женщина, женщина, и ты в ответе за это! Я не могу тебя простить!

– Ты должен простить меня! – воскликнула Эстер, бросаясь на палые листья рядом с ним. – Пусть Господь карает! Но ты должен меня простить!

В порыве внезапной отчаянной нежности она обняла его и прижала его голову к своей груди, не обратив внимания на то, что он прижался щекой к алой букве. Он мог бы высвободиться, но попытки оказались тщетными. Эстер не могла его отпустить, пока он так сурово смотрел на нее. Весь мир был хмур, когда встречался с ней глазами, – семь долгих лет он хмурился на эту одинокую женщину, – и все же она это вынесла, ни разу не отведя прямого печального взгляда. Само небо хмурилось, глядя на нее, и она не умерла. Но хмурый взгляд этого бледного, слабого, грешного, измученного человека был большим, чем Эстер могла бы вынести и выжить!