Натаниель Готорн - Алая буква (сборник)

Эстер Принн уже не занимала той же позиции, в которой мы видели ее в ранние дни ее позора. Годы пришли и ушли. Перл уже исполнилось семь. Ее мать, носящая на груди алую букву, блестящую замысловатой вышивкой, давно уже стала для горожан привычным объектом. Как обычно и бывает в случаях, когда человек выделяется перед обществом какими-то выдающимися чертами, но в то же время не мешает ни общественным, ни частным интересам и удобству, общее мнение по отношению к Эстер Принн изменилось к лучшему. Стоит отдать должное человеческой природе: там, где эгоизм не играет роли, человек склонен скорее любить, чем ненавидеть. Ненависть, в ходе небыстрого и негромкого процесса, может даже превратиться в любовь, если только перемене не будут мешать постоянное новое раздражение в виде чувства изначальной враждебности. В данном вопросе Эстер Принн не злила и не раздражала общества. Она никогда не спорила с публикой, безропотно подчинялась наихудшему обращению и никогда никоим образом не требовала расплаты за свои страдания, равно как и не рассчитывала на симпатии общества. К тому же непорочная чистота ее жизни на протяжении всех лет, которые она провела в позоре, в значительной мере свидетельствовала в ее пользу. Ей нечего было терять, с точки зрения людей, у нее не было надежды и, похоже, не было желания чего-либо добиться, и потому вернуть несчастную скиталицу на подобный путь истинный могла лишь искренняя тяга к чистоте.

К тому же все знали, что Эстер, ни разу не требовавшая себе даже малейшего послабления и людских привилегий – помимо права дышать общим воздухом и зарабатывать на хлеб для себя и маленькой Перл своим добросовестным трудом – сразу же признавала свое родство с родом человеческим, когда речь заходила о любой благотворительности. Она с наивысшей готовностью отдавала свой скудный доход на нужды бедных, даже когда ожесточившийся сердцем нищий платил ей презрением за еду, которую она регулярно приносила к его двери, или за платье, которое она сшила ему пальцами, что могли бы вышивать королевские одеяния. Никто так самозабвенно не боролся с бедой, когда моровое поветрие приходило в город. В любой час бедствий, как общих, так и личных, изгнанная из общества тут же находила себе место. И приходила она не как гостья, а как полноправная соседка, в дом, затененный бедой, словно мрачные сумерки были проводником, дающим ей право взаимодействовать со своими собратьями. В неземных лучах беды светилась и мерцала ее вышитая буква. В иных местах то была метка греха, но в комнатах больного она становилась тонкой свечой. И ровный свет ее служил страдальцам указателем сквозь край времен. Показывал, куда поставить ногу, в то время как свет земной быстро гас перед его глазами, а свету будущего рано было появляться. В такие критические моменты природа Эстер раскрывалась тепло и щедро – полноводным источником человеческой чуткости, готовой откликнуться на каждую насущную просьбу и не иссякающей от того. Грудь ее, помеченная знаком стыда, становилась мягкой подушкой для уставшей головы нуждающегося. Она сама посвятила себя в Сестры милосердия, или, можно иначе сказать, тяжелая рука мира посвятила ее, когда ни мир, ни она, не пытались того добиться. Буква была символом ее призвания. В ней раскрылись такие глубины пользы – и силы действовать, и силы сострадать, – что многие люди отказывались воспринимать алую «А» в изначальном ее значении. Они говорили, что буква значит «Able», «сильная», так сильна была Эстер Принн своей женской силой.

Но лишь потемневший от горя дом мог удержать ее. Стоило вновь появиться в нем солнечному свету, и ее уже не было. Тень ее таяла за порогом. Готовая помочь соседка уходила, не оглянувшись даже, чтобы принять заслуженную похвалу и благодарность, появись они в сердцах тех, кому она так самоотверженно служила. Встречая их на улице, она никогда не поднимала головы, чтобы принять их приветствие. Если они решались поприветствовать ее, она прижимала палец к алой букве и проходила дальше. То могла быть гордость, но настолько похожая на смирение, что она производила смягчающее действие последнего качества на людские сознания. Характер общества деспотичен, оно способно отрицать обычную справедливость, когда та слишком упорно требует своих прав, но столь же часто вознаграждает куда большим, чем справедливость, когда обращаются к его щедрости, свойственной довольному деспоту. Интерпретируя манеры Эстер Принн как оную мольбу о щедрости, общество склонно было проявлять к своей бывшей жертве больше милостивого поощрения, чем она того хотела бы или, пожалуй, заслуживала.