Натаниель Готорн - Алая буква (сборник)

Чтобы немного сильнее привязать аналогию к судье Пинчеону, мы можем сказать (по крайней мере, не приписывая преступлений персонажу столь выдающейся респектабельности), что в его жизни было достаточно сверкающего хлама, чтобы прикрыть и парализовать даже более тонкую и чувствительную совесть, нежели та, которой природа отяготила судью. Непогрешимость его действий во время заседаний, верное служение обществу, преданность своей партии, упорное постоянство, с которым он отстаивал ее принципы или, по крайней мере, шагал в ногу с их изменением, выдающееся рвение в качестве президента библейского общества, безупречная честность хранителя фондов для вдов и сирот, его успехи в садоводстве и сельском хозяйстве, которые заключались в том, что ему удалось вывести два крайне плодовитых сорта груш и вырастить знаменитого Быка Пинчеонов, многолетняя чистота его морального облика, суровость, с которой он порицал и наконец изгнал своего транжиру-сына, простив его лишь на пороге зрелости; утренние и вечерние молитвы, манеры за столом, практически трезвый образ жизни, когда после очередного приступа подагры он ограничил себя пятью ежедневными бокалами старого шерри, снежная белизна постели, блеск начищенных ботинок, красота трости с золотым набалдашником, просторный покрой его пальто, тонкость материала и продуманная тщательность образа и манер, безупречность, с которой он отвечал на улице – поклоном, приподнятой шляпой, кивком, жестом руки – всем, кто его приветствовал, бедным и богатым; широкая добродушная улыбка, которой он радовал целый мир, – разве было место для темных пятен на этом портрете? Даже в зеркало он смотрел с той же миной. Эта тщательно выстроенная жизнь и была его сознательным путем. Разве мог он, в итоге и результате, не говорить себе и обществу: «Узрите же судью Пинчеона»?

Даже если предположить, что много-много лет назад, во времена ранней и бесшабашной юности он мог совершить нечто плохое или что даже теперь неотвратимая сила обстоятельств заставила его совершить одно спорное деяние вместо тысячи достойных или хотя бы невинных, – разве стали бы характеризовать судью по этому одному вынужденному поступку? Что в этом деле столь тяжелого, чтобы оно перевесило всю массу достойных дел на второй чаше весов? Эти весы и их баланс очень любят люди, похожие на судью Пинчеона. Жесткий, холодный человек, очутившийся в такой печальной ситуации, редко или никогда не заглядывающий в себя и исходящий в оценках своих действий из образа, созданного им в зеркале общественного мнения, едва ли может достичь истинного самопознания, разве что потеряв всю собственность и репутацию. Даже болезнь не всегда помогает ему увидеть себя, даже смертный час!

Но сейчас нас интересует судья Пинчеон, которому пришлось столкнуться с яростным прорывом гнева со стороны Хепизбы. Порыв был неумышленным, он удивил и испугал ее саму, поскольку впервые она позволила себе дать выход ненависти, укоренившейся в ее душе тридцать лет назад.

До сих пор лицо судьи выражало мягкое терпение – грустное и почти нежное порицание неуместной жестокости кузины, свободное христианское всепрощение любого вреда, причиненного ее словами. Но когда слова прозвучали, лицо его приобрело суровость, властность, неумолимую решимость, и перемена была так естественна и незаметна, что, казалось, железный человек стоял перед ней с самого начала, а добродушия в нем и не было. Подобный эффект можно наблюдать, когда легкие воздушные облака нежных оттенков внезапно исчезают, раскрывая суровый лик каменной горы, который кажется вечным и нерушимым. Хепизбе едва не померещилось, что она излила свою горечь на своего предка-пуританина, а не на судью. Никогда еще фамильное сходство со старым портретом не проступало так сильно в чертах судьи Пинчеона.

– Кузина Хепизба, – сказал он очень спокойно, – пришло время покончить с этим.

– Совершенно согласна! – ответила она. – Так почему ты до сих пор меня задерживаешь? Оставь в покое бедного Клиффорда и меня. Никто из нас не желает ничего иного!

– Я намерен увидеть Клиффорда, прежде чем покину этот дом, – продолжил судья. – Не стоит вести себя столь безумно, Хепизба! Я его единственный друг и обладаю связями. Разве тебе не приходило в голову – неужто ты так слепа? – что без моего согласия, без моих усилий, моих ходатайств, без всего моего влияния, политического, судебного, личного, Клиффорд никогда бы не вышел на свободу? Ты считала его освобождение победой надо мной? Это не так, дорогая кузина, совершенно не так! Совершенно наоборот! То было достижение моей давней цели и результат моих же усилий. Я освободил его!