Натаниель Готорн - Алая буква (сборник)

Обезьянка с несообразно длинным хвостом, торчавшим из-под ее пледа, в это время занимала свой пост у ног итальянца. Ее морщинистая уродливая физиономия обращалась к каждому прохожему и к каждому из ребятишек, которые вскоре собирались вокруг, и к двери лавочки Хепизбы, и даже вверх, к арочному окну, откуда выглядывали Клиффорд и Фиби. То и дело обезьянка снимала свой горский берет и раскланивалась перед публикой. И еще чаще она отправлялась попрошайничать лично, протягивая черную ладошку и иными не менее ясными знаками показывая, что жаждет получить любое вознаграждение, завалявшееся у кого-нибудь в кармане.

Низкое и гадкое, но крайне похожее на человеческое выражение морщинистой физиономии, пытливый хитроумный взгляд, свидетельствовавший о готовности воспользоваться любым, самым мелким преимуществом; длинный хвост (слишком длинный, чтобы спрятаться под габардиновой юбочкой) и плутовская природа, которая давала о себе знать, – все это делало эту обезьянку ярким воплощением Мамоны [44], символом самой отвратительной любви к деньгам. И не было возможности удовлетворить этого алчного маленького дьявола. Фиби бросила вниз целую пригоршню медных центов, которую обезьянка собрала с безрадостной жадностью, передала итальянцу на хранение и немедленно изобразила пантомиму, требуя еще.

Без сомнения, многие уроженцы Новой Англии – или любой другой страны, вовсе не в этом дело, – проходили мимо, замечали обезьянку и шагали дальше, даже не представляя, насколько точно она отображает их же моральное состояние. Клиффорд, однако, был образцом иной природы. Он по-детски радовался музыке и улыбался движению фигурок. Но при взгляде на длиннохвостого чертенка он был шокирован ужасной мерзостью, как физической, так и моральной, настолько шокирован, что начал плакать; то была слабость, которой тонкие натуры, лишенные мощной, глубокой и трагичной силы иронии, едва ли могут избежать, когда перед их глазами возникают худшие и самые гадкие аспекты жизни.

Улицу Пинчеон иногда оживляли и более внушительные зрелища, которые привлекали больше зрителей. Дрожа от отвращения при мысли о личном контакте с миром, Клиффорд был все же подвержен мощному импульсу, который появлялся всякий раз, когда он слышал шум и движение прилива людской толпы. Однажды это стало очевидно, когда политическая процессия с сотнями развевающихся флагов, барабанами, дудками, рожками и цимбалами, маршируя по всему городу, прошагала мимо обычно тихого Дома с Семью Шпилями. Ничто не сравнится в живописности с процессией, которая движется по узким улочкам. Зритель чувствует себя обманутым, когда может различить скучные знакомые лица, вспотевшие и уставшие от собственной важности, может ощутить неудобный покрой собственных штанов, жесткость или неряшливость собственного воротника, пыль на черном плаще. Чтобы процессия обрела величие, ее нужно наблюдать с возвышения, глядеть на общий план медленных перекатов людского потока или же наблюдать за действом среди высокопоставленной публики, издали, когда все отдельные мелкие личности, составляющие толпу, сливаются в одну субстанцию, в одну огромную жизнь общего тела, оживленного безбрежным духом единообразия. Но, с другой стороны, если впечатлительная личность, стоя поблизости от такой процессии, увидит ее не как собрание составляющих, но как общность, – эту могучую реку жизни, мощный ее прилив, темную ее тайну, взывающую из глубин к глубинам родственной души, – тогда родство лишь усилит эффект. И может заворожить настолько, что личность с трудом удержится от того, чтобы не нырнуть в бурлящий поток просто из человеческой симпатии.

Так было и с Клиффордом. Он содрогнулся, он побледнел, он бросил умоляющий взор на Хепизбу и Фиби, которые стояли рядом с ним у окна. Они не разделяли его эмоций и полагали, что он всего лишь обеспокоен непривычным шумом. В конце концов Клиффорд, дрожа всем телом, поднялся и поставил ногу на подоконник. Еще секунда, и он шагнул бы на ничем не огороженный балкон. В тот миг члены процессии могли увидеть его изможденную фигуру, его седые локоны, развевавшиеся на ветру, подобно их флагам. Одинокое существо, отчужденное от собственной расы, но желающее вновь почувствовать себя человеком, ведомое непреодолимым инстинктом, который завладел всем его существом. Если бы Клиффорд выбрался на балкон, он наверняка прыгнул бы на улицу, ведомый либо ужасом, который часто устремляет жертву к тому, чего она так страшится, либо естественным магнетизмом, который влек его к большому собранию людей. Сложно было сказать. Возможно, оба импульса завладели им одновременно.