Натаниель Готорн - Алая буква (сборник)

Клиффорд, по мере того как компания пировала, становился едва ли не самым радостным из них. Либо то был один из тех взлетов духа, которым так подвержены люди в смятенном состоянии разума, либо же художник мягко задел в нем струну, породив живую мелодию. Что бы ни было в том приятном летнем вечере и симпатиях маленького круга добрых душ, восприимчивая натура Клиффорда не могла не оживиться и не прислушаться к беседе. Он и сам озвучивал свои мысли, легкие и воздушные настолько, что они буквально мерцали в беседке, прежде чем вылететь в одну из щелей в ее зеленых стенах. Он был, без сомнения, столь же радостен и в компании одной только Фиби, но никогда еще не проявлял знаков острого, хоть и частично разрушенного интеллекта.

Но когда солнечный свет покидал шпили старого дома, исчезало и веселье в глазах Клиффорда. Он оглядывался смутно и печально, словно потерял нечто ценное, и потеря была еще горестнее оттого, что он не мог ее определить.

– Я желаю собственного счастья! – пробормотал он наконец, хрипло и неразборчиво, едва выговаривая слова. – Много, много лет я ждал его! Уже поздно! Уже поздно! Я хочу своего счастья!

Увы, бедный Клиффорд! Ты стар, истрепан бедами, которые неминуемо тебя находили. Ты почти сошел с ума, ты руина, ты неудачник, как почти все остальные, – пусть в меньшей степени, не столь явно, как их товарищи. Судьба не предполагала для тебя счастья, разве что покой в старой семейной резиденции с верной Хепизбой, длинные летние вечера в компании Фиби и эти воскресные сборы с дядюшкой Веннером и дагерротипистом достойны называться счастьем! Почему бы нет? Если не само счастье, то нечто чудесно на него похожее, а то и превосходящее то нереальное и непостижимое качество, которое исчезает, стоит лишь к нему присмотреться. Так наслаждайся же им, пока можешь. И не ропщи, не сомневайся, а впитывай каждый миг!

По инерции (можно так назвать его растительное существование) Клиффорд, пребывая в обычном своем настроении, предпочитал проводить день за днем – по крайней мере, в летнее время – в бесконечном повторении того, что описано на предыдущих страницах. Считая, однако, что ему пойдет на пользу разнообразие, Фиби иногда предлагала ему взглянуть на жизнь улицы. Для этого они вместе поднимались по лестнице на второй этаж, где в конце широкой площадки находилось арочное окно необычайно огромных размеров, затененное парой штор. Оно располагалось над крыльцом, где ранее был балкон, балюстрада которого давно сгнила и была убрана. У этого арочного окна, открыв его, но оставаясь за занавеской, Клиффорд мог наблюдать за фрагментом жизни большого мира, протекавшей на одной из самых дальних улочек не слишком густонаселенного города. Однако они с Фиби представляли собой зрелище, достойное взглядов не меньше, чем иные городские достопримечательности. Бледный, седой, впавший в детство, старый и грустный, но столь же часто простодушно веселый и понимающий Клиффорд наблюдал из-за полинялой алой занавески за монотонностью повседневной жизни с безбрежным интересом и серьезностью, и всякий раз, когда увиденное задевало его чувствительную натуру, обращал взгляд к ярким глазам юной девушки, ища сочувствия!

Вид из окна на улицу Пинчеон, в прошлом не такую скучную и пустынную, все же предоставлял Клиффорду немало объектов для созерцания, если не восхищения. Вещи, с детства знакомые новым поколениям, поскольку окружали их с самого рождения, для Клиффорда были внове. Забитые людьми кэбы и омнибусы, то тут, то там подбиравшие и высаживающие пассажиров, олицетворяя тем самым бесконечность движения и мира, – такие объекты он провожал завороженным взглядом, но забывал прежде, чем поднятая колесами и копытами пыль успевала осесть на дорогу. Что касается новшеств (в число которых входили упомянутые кэбы и омнибусы), его разум, похоже, терял способность их воспринимать и запоминать. Дважды или трижды, к примеру, в солнечный полдень бочка водовоза, предназначенная для поливки улиц, проезжала по улице Пинчеон, оставляя за собой широкий след влажной земли вместо белой пыли, которая поднималась столбом даже от легких женских шагов. Это было похоже на летний дождь, который городское управление поймало и приручило, сделав самой привычной рутиной всех дневных проявлений. К поливальной бочке Клиффорд так и не привык, она всякий раз удивляла его, словно впервые. Его разум воспринимал резкое впечатление, а затем полностью терял воспоминания об этом самоходном душе до следующего с ним столкновения, так же быстро, как теряла воспоминания сама улица, которую вскоре снова иссушала жара. То же самое было с железной дорогой. Клиффорд мог услышать громкий вопль парового свистка и, слегка высунувшись из арочного окна, заметить череду вагонов, проносившуюся мимо дальнего конца улицы. Мысль о чудовищной энергии, которую сумели таким образом обуздать, всякий раз заставала его врасплох и вызывала столько же изумления в сотый раз, сколько и в первый.