Генри Филдинг - Амелия

А как вам нравится образ Гипподамии, [330]которая, будучи самой хорошенькой девушкой и самой искусной рукодельницей своего времени, заполучила себе в мужья одного из лучших воинов Трои? Если не ошибаюсь, Гомер в числе прочих ее достоинств называет и благоразумие, но вот что-то не припомню, чтобы он хоть раз представил нам ученую женщину. Не находите ли вы, что это довольно-таки серьезное упущение для столь восхитительного поэта? Впрочем, Ювенал [331]вполне вознаградил вас за это упущение, поскольку он достаточно подробно рассказывает о познаниях римских дам своего времени.

– Какой же вы насмешник, доктор, – сказала миссис Аткинсон. – А что в том плохого, если женщина ученостью своей не уступает мужчине?

– Позвольте мне в таком случае задать вам другой вопрос, – сказал доктор. – А что плохого в том, если мужчина в искусстве владения иглой не уступает женщине? И, тем не менее, скажите мне честно, с большой ли охотой вы вышли бы замуж за мужчину с наперстком на пальце? Неужто вы серьезно считаете, что иголка так же уместна в руке вашего мужа, как и алебарда?

– Что касается воинских доблестей, то здесь я на вашей стороне, – ответила миссис Аткинсон. – Гомер и сам, как я хорошо помню, заставляет Гектора сказать жене, что воинское поприще [332]… одним словом, то, что по-гречески обозначается словом… полемос, [333]это есть занятие, приличествующее только мужчине, и я полностью с ним согласна. Мужеподобные женщины, какие-нибудь амазонки, мне так же ненавистны, как и вам; но, скажите на милость, что вы находите мужеподобного в учености?

– Поверьте мне, решительно ничего мужеподобного, верьте слову. А что до этой вашей полемос, то я считаю это поистине дьявольским занятием. Не зря Гомер повсюду характеризует этим словом Марса.

– Дорогая моя, – попытался урезонить жену сержант, – вам, пожалуй, лучше не спорить с доктором, потому что, честное слово, вам с ним не тягаться.

– А вас я попросила бы не вмешиваться, – вскричала миссис Аткинсон, – потому что кто-кто, а уж вы никак не можете быть судьей в таких делах.

При этих словах священник и Бут разразились громким хохотом, и даже Амелия, как она ни боялась обидеть приятельницу, и та не могла удержаться от легкой улыбки.

– Вы можете смеяться, джентльмены, сколько вам угодно, – молвила миссис Аткинсон, – однако я благодарю Бога за то, что вышла замуж за человека, который нисколько не завидует моей учености. Я почитала бы себя несчастнейшей из женщин, достанься мне в мужья какой-нибудь чопорный педант, придерживающийся вздорного мнения, будто различия пола влекут за собой и различия в умственных способностях. Почему бы вам в таком случае честно не признать справедливость мнения турок, будто у женщин вообще нет никакой души? [334]Ведь вы, в сущности, утверждаете то же самое.

– Дорогая моя, – воскликнул сержант, чрезвычайно встревоженный тем, что его благоверная так разъярилась, – вы, видимо, не совсем правильно поняли доктора.

– А вас, дорогой, – вскричала миссис Аткинсон, – я просила бы воздержаться от высказываний на сей счет… Надеюсь, у вас, по крайней мере, мои умственные способности не вызывают презрения.

– Нисколько, уверяю вас, – ответил сержант, – и, надеюсь, что и вы никогда не станете с презрением относиться к моим; ведь мужчина, я думаю, может иметь голову на плечах и не будучи ученым.

В ответ на его слова миссис Аткинсон густо покраснела, и доктор, опасаясь, что он слишком далеко зашел, начал постепенно смягчать разгоревшийся спор, в чем ему всячески помогала Амелия. Благодаря их совместным усилиям удалось слегка успокоить бурю, разыгравшуюся в душе миссис Аткинсон, или, по крайней мере, не дать ей немедленно разразиться; эта буря обрушилась впоследствии со всей неистовостью на голову несчастного сержанта, который, видимо, усвоил из военного ремесла одно правило, а именно: разрушения, причиняемые пушечным ядром, пропорциональны противодействию, встречаемому им на своем пути, и успешнее всего ослабляет силу удара мешок с шерстью. Руководствуясь этим правилом, сержант проявил необходимое терпение, а мысль о мешке с шерстью, возможно, вызвала у него в свой черед другую – о пуховой перине, так что ему удалось в конце концов успокоить жену и настолько ее умиротворить, что она совершенно чистосердечно воскликнула:

– Одно я скажу насчет вас, дорогой мой: я искренне убеждена, что хотя вы и не можете похвастаться ученостью, но зато ни один мужчина на свете не обладает вашей рассудительностью, а я, должна вам признаться, считаю, что от нее куда больше пользы.