Сергей Мец - Лавка дядюшки Лика

Деревянная филенчатая дверь, выкрашенная в грязно-синий цвет напомнила ту дверь в подъездах ташкентских многоквартирных домов, что мне пришлось наблюдать во время путешествия в середину восьмидесятых. Но теперь мы отправились в совершенно другой город, мнящий себя одной из европейских столиц, да и время было уже совсем иное, середина «нулевых», как их тут принято было называть, но я об этом узнал несколько позже. Эту разницу между десятилетиями и городами я почувствовал сразу же, как только дядюшка Лик открыл эту дверь, и мы оказались в небольшом лифтовом отсеке лестничной клетки с парой стеклянных дверей, ведущих на небольшой узкий балкончик. Дядюшка Лик нажал кнопку вызова, через минуту дверь левой лифтовой шахты открылась, мы шагнули внутрь светлой чистой зеркальной кабины, а еще через минуту уже выходили во двор высокого кирпичного дома с небольшим палисадником перед ним и спортивной площадкой по правую руку, огороженной невысоким бортиком и металлической сеткой в два человеческих роста. «Тут живут мои родственники – сказал дядюшка Лик, – в пятьдесят третьей квартире, так что при случае скажете, что к ним приходили, но никого дома не застали. Очень удобное место – хорошо, что не сняли эти синие древние двери и не заменили стеклянными».

Через пару минут, пройдя дворами, мы оказались на тротуаре у широкой дороги с двусторонним движением, наполненной движущимися машинами разных марок – от суперсовременных для того времени иностранного производства и кончая старыми советскими моделями, на новенькие образцы которых я насмотрелся в первом путешествии, но теперь они выглядели жалко среди того изобилия, что царило вокруг. Мы прошли метров пятьдесят вдоль проезжей части, спустились в подземный переход, и вскоре вошли в вестибюль станции метро. «Курская» – было написано на стене вестибюля, вниз бежали ступени короткого эскалатора, за ним стоял ряд турникетов и еще один эскалатор, теперь гораздо более длинный, ведущий к платформе станции.

Мы сделали одну пересадку, доехали до станции «Бабушкинская», вышли на поверхность и направились к автобусной остановке, но не стали дожидаться общественного транспорта, а договорились с водителем, стоявшим возле своего автомобиля в ожидании клиентов. Сошлись мы на двадцати рублях, погрузились в салон и через несколько минут уже въезжали во двор высокого длинного бетонного дома с прямоугольной аркой посередине.

На скамейке у второго подъезда, возле которого мы расплатились и вышли, расположился весьма колоритный персонаж, тот самый, как выяснилось, к которому мы и направлялись. Дядюшка Лик протянул ему руку для приветствия, в ответ человек встал, церемонно раскланялся, причем в этой его позе не было даже мало-мальски заметной доли притворства или игры, а затем пожал протянутую руку. Потом дядюшка Лик представил меня, и я тоже удостоился поклона и рукопожатия, крепкого и какого-то настоящего, без всякой примеси жеманства или пошлейшего мачизма.

Я с любопытством наблюдал за новым знакомым с первой же минуты, как увидел, и было это не простое любопытство, поймал я себя на мысли, а неподдельный интерес, настолько этот человек притягивал к себе. Во всем его облике чувствовалась незаурядная сила характера, угадывающаяся в выражении глаз, форме губ и подбородка, посадке головы. Его взгляд был направлен прямо на собеседника и в этом взгляде была какая-то особенная открытость и уверенность в себе.

«Ну и где наш друг, пан Малаш?» – так назвал моего нового знакомого дядюшка Лик, на что тот ответил улыбкой, в которой читалось явное удовольствие от предложенной игры в прозвища. Пан Малаш протянул руку в направлении автомобиля баклажанного цвета, стоявшего неподалеку. «Он тут, отошел на минутку. Скоро подойдет. – сказал пан Малаш, а затем взглянув прямо в глаза дядюшке Лику, спросил – Я вам верю, мы дружим уже не первый год, вы всегда покупаете у меня картины и ни разу не подвели, несмотря на мое положение, но куда мы едем теперь?». «Не волнуйтесь, скоро все узнаете» – ответил дядюшка Лик. Только он произнес эти слова, как из-за дома вышел грузный человек с застывшим на лице выражением недовольства, махнул нам рукой издалека, приглашая садится в машину, и мы тут же тронулись в путь.

В тот день я отметил для себя странную особенность, касающуюся водителей, услугами которых мы пользовались. Все их приемники были настроены на какую-то одну радиостанцию, и на этой волне звучала пошлейшая музыка, словно специально подобранная кем-то, ненавидящим конкретно этот вид искусства, и бросившим все свои силы и саму жизнь на то, чтобы его внутреннее убеждение разделило как можно большее количество людей. Поначалу мне было любопытно, я даже пытался вслушиваться в произносимые сиплыми мужскими и вульгарными женскими голосами тексты, но уже через десять минут поездки я понял причину вселенского недовольства нашего водителя и настойчиво попросил его выключить приемник. Выражение на лице стало недовольным в квадрате, но в салоне воцарилась тишина и уши перестали терзать жуткие поделки, среди которых за прошедшие минуты я не услышал ничего достойного внимания.