Георгий Левченко - Сон разума (СИ)

Вижу, как на заре она выходит из океана, ей нравится плавать по утрам, любуюсь крупными каплями влаги, которые, на мгновение сверкнув в лучах восходящего Солнца, стекают по её горячему телу, кожа немного солоновата на вкус, а от волос пахнет свежестью морской волны. Сладостные прогулки вдоль берега, держась за руки, – о чём мы разговариваем? – мы совсем не разговариваем, всё, что могло быть сказано между нами, сказано уже давно, теперь – лишь близость, никакой отстранённости в словах, только любовь. Днём приятно побродить в прохладной тени густых зарослей, послушать пение птиц, жужжание насекомых, безо всякого любопытства, не препарируя ни свои ощущения, ни природу, их породившую, наслаждаясь целым и самим собой внутри него. Иногда она срывает какой-нибудь необычный цветок, показывает мне с видом внезапно обретённого бог весть какого богатства и вплетает в венок, что вскоре наденет на мою голову – я выгляжу в нём ужасно глупо, но это нисколько не беспокоит моё самолюбие, мне нравится, как она смеётся, глядя на меня. И всё как в дымке, как в тумане, и не разберёшь, что правда, а что нет. В глубине острова журчит водопад, небольшой, из маленького ручейка, выбивающегося из-под земли где-то неподалёку, образуя внизу скромное озерцо со всегда прохладной кристально чистой водой, здесь можно напиться и остудиться в жаркий день. С пригорка, с которого стекает ручей, нам видно весь остров, затерянный среди неизмеримой однообразной глади океана, и нет на всей Земле более ничего, кроме этого берега с белоснежным песком, утёса, насмерть стоящего перед лицом набегающих волн, деревьев, чьи кроны как застывшие волны разбегаются во все концы нашего клочка суши, домика и опушки, каплей упавшей среди них и так же застывшей, да озера, чьё дно видно даже отсюда. Что ещё нужно человеку для счастья?

Ничего этого никогда у меня не будет, а, может, и не могло быть.

Однажды Фёдор всерьёз начал задумался, что действительно он может ей предложить, решив на некоторое время не замечать всех препятствий. Занятие неблагодарное, приходилось оценивать себя объективно, то собирая, то разбирая, потом опять собирая, и всё не взаправду, умозрительно, лишь внутри, безо всякой внешней опоры, ориентира, не зная, зачем это надо и надо ли вообще. Ему понадобилась определённая сила воли, понадобилось напрячь всё своё умение и привлечь весь свой небогатый опыт, и ради чего? – ради того, чтобы в конце концов получить только выхлоп, ничего не говорящие, не значащие искусственные конструкции, которые не нужны даже ему самому; размышления ради размышлений, лишь бы время занять. 20, 30, а то и более лет остатка своей жизни он не ценил, но что ещё у него было? Фёдор чувствовал себя ровным счётом никем, хоть всё и познаётся в сравнении, но в данном случае точно никем, понимал, сколь много таких как что и внутри у него нет ничего примечательного, лишь эта нездоровая страсть, да пара-тройка вымученных житейских истин. О том же, что был способен сделать нечто талантливое, иногда, конечно, мечтал исподтишка, однако теперь оставил это в стороне – мечты и есть мечты, в таком деле не следует на них внимания обращать, будто остальное было абсолютно всерьёз.

Иногда, довольно часто, весьма часто всё оборачивалось в другую сторону: Фёдор начинал искренне винить себя в том, в чём ни коим образом не был повинен. То случались минуты сильного нервного напряжения, в которые он не знал, куда деваться от безысходной тоски по тому, чему никогда не суждено было сбыться. Он полагал, что если бы тогда 12-летним парнишкой смог познакомиться с той девочкой, сойтись с ней, подружиться, просто узнать её, пусть она и оказалась в итоге совсем обычной, а не такой, какой увидилась ему в те несколько минут, то вся его жизнь пошла бы иначе, стремления стали бы явными, он бы их знал и сознательно исполнял. Однако через несколько мгновений сам начинал смеяться, порывисто, через силу и в полный голос, этой совершеннейшей глупости. Это сейчас он всё понимает, но не тогда, тогда случилось лишь смутное, мимолётное мгновение среди прочих, наивное и беззаботное, но, даже осознав его важность, он наверняка посчитал бы, что таких моментов будут ещё сотни, и не остановился бы на нём. Вот одно, кстати, и случилось. А между тем то было началом, очень ранним и очень ярким началом сознательной жизни, началом неудачным, почти трагическим по своим последствиям, после которого он так и не научился правильно оценивать события своей жизни, вёл её абы как, будто она ненастоящая, будто в ней ещё многое произойдёт, а нынешние эмоции можно сгладить либо просто пройти мимо них. Но теперь всё повторялось почти точь-в-точь, Фёдор инстинктивно ощущал сходство обеих ситуаций – как тогда, так и сейчас бесконечное расстояние, в чём бы оно не выражалось, отделяло его любовь от счастья, тяготило своей непреодолимостью, а, главное, вновь присутствовала полнейшая детская беспомощность перед ним. Он пытался себя одёрнуть, упрекнуть в неестественности поведения разрывом между реальностью и его внутренним миром, чтобы опять, как и несколько раз доселе, заглушить чувства, реализации которых не могло помочь даже самомнение и нежелание уступать.