Георгий Левченко - Сон разума (СИ)

Странное дело, но Фёдор даже не считал её красивой, просто девушка как девушка, кое-что, конечно, примечательно, однако ничего особенного, бывает и получше, а между тем все черты её лица, все изгибы тела казались ему настолько близкими и родными, настолько естественными, что он свыкся с ними как с обыденной данностью, будто каждый день виделся с ней, разговаривал, обнимал, целовал, словом, будто они уже давно живут вместе, иногда даже испытывая раздражение от однообразия своего счастья. И самое, что интересно, очередной переход от судорожных болезненных воспоминаний через нелепые своей серьёзностью фантазии до обыденной привычки уложился всего в несколько дней и как всегда произошёл незаметно для него самого, так что в итоге он столкнулся лишь с голым фактом. Более того, во всё время за исключением первого дня Фёдор не подавал ни малейшего вида, будто нечто неординарное творится у него внутри, продолжал жить обычной жизнью, посчитав, если бы ему пришла в голову такая мысль, что менять её из-за личных переживаний, было бы постыдной глупостью, и часто не без содрогания думал, а что если бы тогда кто-нибудь ему встретился в коридоре или на лестнице. Но ещё чаще укорял он себя за то, что в те мгновения оказался абсолютно эмоционально беззащитен и мог открыть это любому встречному, не заботясь о последствиях, и только наедине с собой прекращал лицедейство. Видимо, к реальности своей новой внутренней жизни он оказался не готов, неся лишь зародыш настоящего обновления, однако зародыш требовательный, ни на минуту не оставляющий в покое и постоянно, будь то на улице или на работе, нет-нет да и пронзающий резким молниеносным ощущением, от которого холодели руки и бешено стучало сердце. После безуспешных попыток очнуться от этого необычайного чувства, он уже не старался его контролировать, но заведённый доселе порядок вещей, на спасение, ни коим образом не позволял прорваться наружу той душевной буре, что окончательно разметала остатки насквозь прогнивших построек его внутреннего мирка. Свыкание с её образом, произошедшее так быстро то ли от одиночества, то ли от того, что сам Фёдор оказался предрасположен к слепой привязанности по причине своей эмоциональной зависимости, принесло ему и ещё одно осложнение в и без того плачевное существование: занимаясь делами или забывшись перед телевизором, или просто на прогулке он вдруг начинал бессознательно кого-то вокруг искать или же обращался с какой-то репликой в пустоту и только через несколько секунд, не найдя рядом ту, которую хотел, или не услышав ответа, понимал, в чём дело, и совершенно раздавленный, чуть ли не плача, возвращался к своему прежнему времяпрепровождению.

Как-то раз совсем не по теме вспомнил Фёдор, что в ранней юности возненавидел одного друга, с которым они общались почти с трёх лет от роду, вспомнил с сожалением и так живо, будто это произошло буквально на днях. Причину той ненависти обнаружить в памяти он не смог, зато отлично помнил, что она разгорелась в одно мгновение, сразу и бесповоротно, за чем тут же последовала по-детски глупая и неудачная месть в виде наивного доноса о его не совсем безобидных проделках своим родителям в надежде на то, что они всё расскажут отцу того мальчика, однако те не только не рассказали, но и поругали самого Фёдора за клевету. Видимо, крайности давно были присущи его натуре, правда, до поры до времени оставались безобидными, ничем не чреватыми, просто странностями непоследовательного человека, скорее, даже ребёнка, который никак не может вырасти. Но теперь они переродились в нечто, в деятельное чувство неуверенности, когда хватаешься за всё подряд, а, на самом деле, в руках ничего нет, по сути, лишь в искания без их разрешения, причём на глазах у одного себя. Однако для прекращения непроизвольных метаний необходимо кое-что посерьёзней видимости стихийной и беспорядочной деятельности, к тому же, если говорить о существенном, Фёдор вдруг заметил, каким ничтожеством стал в своих глазах, в действительности почти не изменившись, а это тоже ощущеньеце не из приятных.

И, наконец, в одно скоротечное мгновение, прямо перед сном, буквально занося ноги на кровать, он внезапно с болезненной отчётливостью осознал, что именно сейчас и живёт, а не просто размышляет о том, как следует жить далее, что мысли и чувства его очистились от постороннего вздора и обрели порядок, насильный, но нацеленный и на что-то ещё кроме самого себя. Вздрогнул то ли от ужаса, то ли от неожиданности, и тёплый холодок конвульсиями разбежался по телу, иссякнув на кончиках пальцев. Цель в жизни была, но цель, чуждая ей самой, не оставляющая ей места, использующая её лишь как инструмент, безразличная к дальнейшей судьбе. А потом внутри воцарилось подозрительное спокойствие, ничего не было надо, всё оказалось достигнутым и в то же время не имело никакого смысла, висело лишь украшением, приятным добавлением к совершеннейшей пустоте и безмыслию, локально и безо всякой диалектики. Но и это мгновение быстро прошло, после чего всё вновь вернулось на свои прежние места, и Фёдор продолжил обыденные ночные размышления.