Михаэль Цвик - Бесстрашные

– Если я не ошибаюсь, – сказал он после долгого молчания, – она еще недавно была в Генуе.

– В Генуе? – из последних сил крикнул Аргунов.

– Да, но вы никак не могли встретиться, потому что ей было строго запрещено покидать ее квартиру.

– А где она теперь? Где, доктор, скажите мне, ради Бога, хоть перед смертью! – умолял его Аргунов.

– Марлен должна была послать ее с поручением в Испанию.

– И она поехала туда? – нетерпеливо прервал его больной.

– Нет, насколько мне известно, из этой поездки ничего не вышло…

– Почему, скажите?

Доктор Пионтковский осторожно оглянулся, чтобы убедиться, что его не подслушивают. Потом наклонился к Аргунову:

– Вы ведь знаете, коллега, что мы ничего не имеем права говорить, если хотим вообще жить, – боязливо сказал он. – Вам известно, как ужасно закончили Тимм и шофер Вальдрок…

– Но, доктор, нас никто не слышит, и я… я ведь больше не выйду живым из этой могилы. Мне вы можете вполне довериться. Я не могу спокойно умереть, пока не узнаю, что с ней случилось.

Швиль стоял, судорожно сжимая руки. Он тоже наклонился к говорившим, чтобы уловить каждый звук.

– С фрейлейн Элли дело обстоит нехорошо: она не последовала приказанию оставаться дома…

– Дальше, дальше, – настаивал Аргунов.

– До ушей Марлен дошло, что она хотела помочь бежать одному немцу, имя которого я не знаю…

– И…

– Она встретилась с ним ночью, но за нею следили…

– Говорите, говорите, ради Бога!

– Ее посадили в автомобиль и увезли. С тех пор больше о ней ничего не известно.

Умирающий упал на подушки. Через минуту послышались его рыдания.

Но через некоторое время он снова поднялся.

– У нее есть старая мать: я завещаю ей все свое состояние. Это мой долг. Скорее, дайте мне бумагу и перо. В боковом кармане пиджака вы найдете печать, хорошо известную моему нотариусу в Париже. Дайте ее мне.

Когда доктор Пионтковский подал ему просимое, Аргунов дрожащей рукой написал сам письмо и запечатал его. Потом поднес резиновую печать к огню свечи и держал ее до тех пор, пока резина не сгорела.

– Я написал для подателя сего полную доверенность. Доктор, мы знаем друг друга десять лет, мы прошли вместе через огонь и воду, и вы единственный, кто будет присутствовать при моей смерти. Я умоляю вас, если у вас есть еще вера в Бога, не берите ничего у старой женщины, потому что она потеряла все в жизни. Обещайте мне!

– Хорошо, я согласен, – тихо прозвучал ответ.

Больной с тяжелым вздохом медленно опустился вниз. Он дышал тяжело и неровно. Дыхание все время прерывалось, широко раскрытые глаза глубоко ввалились.

– Я умираю, – хрипло произнес он.

Доктор Пионтковский вскочил и позвал остальных к ложу инженера. Снова все встали вокруг с опущенными головами и зажженными свечами.

– Он умирает, – сказал доктор.

– Я умираю, – повторил Аргунов, и это было его последним словом. Затем его лицо покрылось предсмертным потом и голова опустилась на грудь.

Руки судорожно вцепились в прикрывавшее его плюшевое одеяло.

Вскоре желтые пальцы разжались, и все тело, сразу как будто вытянувшись, окаменело.

Невдалеке стояла большая статуя из черного дерева, с которой было похищено самое драгоценное. Толстые губы стража фараонов победно улыбались. Глаза смотрели на людей, стоявших с опущенными головами. Они смотрели через толстые стены в комнаты, где покоились фараоны, может быть, слышавшие уже приближающиеся шаги вторгшихся святотатцев.

С сегодняшнего дня их осталось только шесть.

Смерть в невидимых одеждах плясала в узком коридоре. С тоской и жадностью она протягивала к живым людям костлявые руки. Она прислушивалась к биению живых сердец и плясала… плясала…

Первая ночь в могиле фараонов прошла при всеобщем напряжении. Тишина, не нарушаемая ни одним звуком извне, и смерть инженера Аргунова, тело которого покоилось в коридоре между двух горящих свечей, создавали настроение, при котором никто не мог уснуть. Судьба Аргунова наполняла каждого «бесстрашного» страхом за свою собственную жизнь.

Смерть ближнего всегда заставляет пересмотреть свои собственные дела и поступки. Мужчины лежали под одеялами, но никто не спал.

Де Кастелло без перерыва курил. Доктор Пионтковский, принявший сильное снотворное, все время ворочался с боку на бок. Юргенсен взял бутылку коньяку, поставил рядом с кроватью свечу и пил один стакан за другим, чтобы избавиться от всеобщей подавленности.

Несмотря на сильную усталость, Швиль тоже не мог сомкнуть глаз.