Иван Ле - Кленовый лист

Женщина даже улыбнулась при этих словах свекрови. Заспешила, переодеваясь. Хлеб, несколько пирожков завязала в платок. Собиралась только отвести девушку, а уже чувствовала какие-то более важные порывы.

— Пойдем, Любочка! Прощайте, мама.

Где-то за городком, когда вышли из последнего двора, остановились передохнуть. Ведь больше приходилось подбегать, прячась за домами. Пробирались, чтобы не встретить живой души. Через сколько заборов перелезли, дворов перешли.

Глухой уголок городка словно притаился под перелеском. Выйдя из того двора, который будто в перелесок вскочить разогнался, они выбрались из города. Где-то позади, в прилегающей к железнодорожной станции улице, до сих пор еще перекликались взволнованные псы, иногда раздавались одиночные выстрелы. А здесь, в перелеске, таинственная тишина и какая-то приятно заговорщическая солидарность кустарника, молодых деревьев и еще каких-то распуганных войной птиц.

— Теперь отдохнем, Любочка, съедим по пирожку с капустой, и пойдем дальше! А то если найдут...

— Как мне вас звать, тетя, — заговорила Люба. — Вы учительница?

— Кристиной зовут, тетя Христя буду тебе, — улыбнулась, как родная. — Учительницей не была, а на станции работала багажной кладовщицей.

— Тетя Христя. Хорошее имя! У нас в школе был один парень, Романом зовут... Его мама тоже тетя Христя.

Женщина, как мать, смотрела девушке в глаза, когда та говорила. И прочитала в них тревогу, что-то большее, чем память о том парне по имени Роман.

— Тот Роман не был вместе с тобой в Крыму? — между прочим спросила.

Любочка почему-то вспыхнула, смущенно опустила глаза. Как эти тети прислушиваются не к словам, а к трепету души!

— Был, тетя Кристина. Он... остался еще там... из-за меня остался... Я так поступила... а он хороший.

И пока сжевали по одному большому крестьянскому пирожку, Люба рассказала все.

Потом долго без передышки шли лесными дебрями, пока вышли из леса. Спустились в низину и оказались на лугах со стожками сена. А солнце хоть и скатилось на западе до горизонта над лесной полосой, все еще было такое же щедрое на тепло. За лугами, там, где падало к горизонту солнце, виднелась под лесом рыжевато-черная полоса кручи, как будто прогибающейся под весом леса. Ах, какой лес!

Люба оглянулась, чтобы сравнить его с тем перелеском, которым они прошли на эти широкие луга. Теперь услышала отдаленный гул войны. Но где она, с какой стороны отзывалась теми тяжелыми отзвуками, никак понять не могла.

Несколько раз приходилось ложиться, просто падать на колючую стерню сенокосов или переходить под стог, когда где-то из-за лесной полосы вырывалось сначала неистовое гудение, а потом появлялась стая самолетов. Однажды, услышав такое гудение где-то позади себя, Люба внезапно упала на стерню. Кристина улыбнулась и сказала:

— Наши, Любочка, вставай!

Сколько было теплоты в этих словах, гордости, веры!.. Девушка вместе с тетей провела глазами тройку советских самолетов. Там, в этом мощном движении, пронеслась часть их покоренного врагом края, пронеслись смутные, но радостные надежды!

Только когда солнце скрылось за густой стеной леса, они подошли к спокойной реке. Достаточно широкая водная преграда покрывалась рябью от низового ветерка. Даже захотелось девушке во весь опор переплыть эту реку. Но в тот же миг пришлось упасть под кусты лозы, потому что где-то за лесом, на том крутом берегу, послышалось тяжелое гудение фашистских самолетов. Над лесом с той стороны реки низко летели несколькими группами бомбардировщики.

Когда пролетели самолеты, осторожно поднялись. Женщина посмотрела по сторонам вдоль реки.

— Беда мне, Любочка, плавать смолоду не научилась. Придется подождать, пока совсем стемнеет, и поискать лодку. Косари всегда держали здесь лодки, чтобы рыбачить.

...Когда девушка проснулась от легоньких толчков женщины, было уже совсем темно. Война как будто разворачивалась в это время где-то вокруг, сотрясала воздух и землю.

— Задремала? — тепло допытывалась женщина, как мать дочку. — Я боялась, что проснешься, а меня нет.

— Но почему это, тетя, все наши советские женщины такие хорошие, как мама? — с чувством детской теплой благодарности, как к родной, сказала девушка.

— Такова наша материнская стать... Ну-ка не медлим теперича. Давай пошли, пока луны еще нет. Должны затемно перебраться через реку.

— В тот страшный лес?

— В тот самый. Но лес, дитя мое, колыбелью был еще первому человеку на земле. Идем!