Внезапно я услышал какой-то звук, похожий на шаги человека в мокасинах, осторожно ступающего по камням с восточной стороны моей хижины. Звуки становились всё тише и вскоре пропали. Я долго стоял, прислонившись к стене, ноги у меня дрожали; я на ощупь добрался до кровати и опустился на неё, боясь перевести дыхание и прислушиваясь к едва уловимому шаркающему звуку шагов. Должно быть, я провёл в таком состоянии несколько часов. Несмотря на голод, я не решался открыть железный сундук с провизией и взять немного сухарей и сыра, опасаясь, что меня могут услышать снаружи. Как же мне хотелось оказаться сейчас у себя, в тёплой постели! Это была моя первая ночь вдали от дома – за одиннадцать миль от родного посёлка и в такой опасности! Мне было искренне жаль себя. Сидя на кровати, я несколько раз крепко засыпал и просыпался в страхе, ругал себя и обещал больше не засыпать! Когда я проснулся в очередной раз, уже занимался рассвет; я лежал на полу, крепко сжимая в обеих руках винтовку. Я подскочил к окну, потом к другому, выглянул изо всех дыр, но не обнаружил ничего подозрительного. Свет нового дня рассеял мои ночные страхи. Я медленно отодвинул засов и вышел на крылечко. В двадцати футах от хижины дикобраз спускался с небольшой сосенки; её ствол был наполовину обглодан. Когда он наконец спрыгнул с дерева и вразвалку поплёлся к подножию холма, я услышал то же шарканье, что и ночью. «Так это ты грозный апач, что шныряет тут по ночам? Ты, мелкий любитель полакомиться корой!» – крикнул я ему вслед. Отзвук собственного голоса звенел у меня в ушах. Я схватил палку и, догнав его, ударил по голове. Все работники Лесной службы обязаны убивать дикобразов, поскольку те наносят колоссальный ущерб лесу.
Я вернулся в хижину, развёл огонь в печурке и умылся. Затем отрезал пару ломтиков бекона, открыл банку кукурузы, наделал сухарей, и в этот момент меня вдруг осенило: дикобраз вполне мог шуметь вчера ночью, но прячущаяся среди сосен тень принадлежала явно не ему! Тотчас вернулись мои ночные страхи, и сердце внезапно сжалось. Я едва сдержался, чтобы не схватить винтовку и не помчаться сломя голову вниз, к дому. Потом я сказал себе: «Я должен оставаться здесь! Я должен выполнять свои обязанности любой ценой! Мой дядя Клив не убегает от этих страшных гуннов во Франции, так и мне не пристало сбегать от крадущихся апачей!»
Я поспешил закончить со стряпнёй и в одно мгновение проглотил завтрак – в девять часов нужно доложить обстановку с вышки, а до этого времени я намеревался укрепить стены своего жилища, оградив его от любопытных глаз непрошеных ночных гостей. Собрав несколько небольших высохших еловых стволов, я разрубил каждый на четыре части и заткнул ими изнутри щели в стенах хижины. Я работал так быстро, как это только было возможно, но тем не менее к половине девятого были готовы только три стены. Положив топор, я взял винтовку, запер дверь и поспешил по тропинке на вершину.
Добравшись до вышки, я осмотрел лес, воспользовавшись выданным мне в Лесной службе полевым биноклем, и в девять часов сообщил, что с Маунт Томас пожаров не видно. После прослушал сообщения других дозорных – в том числе с самого юга, с Блю Рэндж, – которые также не обнаружили признаков пожара. Взгляд мой случайно упал на каньон Блэк-Ривер, лежащий прямо в полумиле или чуть дальше от вышки, и мне почудилось, будто оттуда струится слабый дымок. Но зрение – даже с биноклем – вполне могло меня подвести. Солнечные лучи ещё не добрались до его круто обрывающихся склонов, и покрывающие их густые еловые заросли казались особенно мрачными. Я обратил внимание, что в том месте, где мне почудился дымок, протекала речушка, и увидел узкую полосу окаймляющей её берега сочной травы. Тем утром я ещё не раз возвращался туда взглядом, но не обнаружил никаких признаков огня и убедил себя, что ошибся с самого начала. Местные говорили, что каньон Блэк-Ривер самый коварный – его резкие спуски и подъёмы не одолела бы ни одна лошадь или корова, и потому его всегда приходилось обходить вокруг. Поскольку добраться туда так сложно, а гроз уже давно не было – если предположить, что молния могла попасть в дерево, – я заключил, что мог видеть разве что холодный утренний туман, поднимающийся с водной глади.
В спешке покидая хижину, я забыл захватить с собой обед и к полудню страшно проголодался. По уставу я мог оставить пост с двенадцати до часу, чтобы перекусить. Но, несмотря на голод, я бы не решился вернуться к хижине без особой надобности. Меня постоянно преследовали воспоминания о промелькнувшей вчера возле моей хижины тени. Здесь, на вершине, я чувствовал себя в полной безопасности: ни один человек не смог бы подкрасться к моей вышке незамеченным.
Читать дальше