Мария Герус - Крылья

Варка робко заикнулся, мол, надо бы сделать перевязку, но не получил никакого ответа. Просто стоять и смотреть на эти дрожащие плечи, на руку в свежих ссадинах, впившуюся в край лежанки, на нелепый горб, вздымавшийся под тонкой рубашкой, было выше его сил.

– Ну, я пошёл, – бросил он Фамке, кое-как нахлобучил шапку и выскочил наружу. Через пять минут его догнала Ланка, тащившая за собой Илку.

– Уж лучше навоз, – несчастным голосом сказала она.

Ночь выдалась ясная и холодная. Чахлый костерок, сложенный меж камней под сухим деревом, почти не грел, только освещал протянутые к нему руки. Усталые лица, склонённые над огнём, тонули в тени, видно было лишь шевелящиеся губы.

– Не ест, – говорила Фамка, – не пьёт, не разговаривает и, по-моему, даже не спит. Третий день уж так.

– Тоской от него тянет, – вздохнула Жданка, с головы до ног закутанная в Варкину безрукавку, – такой чёрной кручиной, будто покойник в доме. Не, хуже. Будто все мы уже умерли…

– Ты опять его мысли слышишь?

– Не, не мысли. Я же говорю, тоской тянет.

Беседа происходила под деревом, во-первых, потому, что от Варкиной и Ланкиной одежды нестерпимо несло навозом. Хлев у дядьки Антона оказался обширным и очень грязным. Во-вторых, в доме некуда было деться от горестно неподвижной фигуры крайна.

– Я бы на его месте тоже затосковал, – пробормотал Варка, – лучше помереть, чем лишиться такого…

– Зря ты это, – заспорила Ланка, – он радоваться должен, что в живых остался.

– А если ему без этого не жизнь? – Варка съёжился над костром, запустил руки в волосы. На плечи навалилась вина, огромная и чёрная, как ночь над горами, неподъёмная, как горы.

– Он умрёт без питья… или от раны… или от истощения… Говорила я тебе – отпусти его, не мучай напрасно, – хладнокровная Фамка вдруг отодвинулась в тень, подальше от костра.

– Умная ты у нас, – сказал Варка, – а я – дурак, ничего в жизни не понимаю, – встал и направился к хижине.

Войдя, он ощупью зажёг лучину и долго возился у стола, косясь на крайна, позванивал склянками, шуршал мешочками, вслух отсчитывал капли. Наконец, держа в руках кружку, присел на край лежанки и будничным тоном поинтересовался:

– Яду не хотите?

Спина крайна, лежавшего лицом к стене, с головой укрытого одеялом, слегка вздрогнула. Варка решил, что это хороший признак. По крайней мере, его услышали.

– У меня тут отвар коры волчьего лыка, настой листьев чёрного паслёна, сок ягод болиголова. Хорошо получилось. Быка свалит. Разом бьёт в голову, в сердце и в печень. Очень быстро. Ничего почувствовать не успеете. От раны или от жажды – это ещё сколько мучаться. А тут сразу…

Одеяло на лежанке медленно, толчками собралось в бесформенный ком, похожий на мохнатого паука. Из складок вынырнула рука и неуверенно потянулась к кружке. Варка осторожно вложил кружку в руку, прижал к ней дрожащие холодные пальцы.

– Зачем ты это делаешь? – прошелестело из темноты.

– Из жалости. Но если вам нравится просто умирать от жажды – я спорить не буду. Тогда мы ещё успеем к дядьке Антону сбегать.

– Зачем?

– За лопатой. Могилу копать.

– Камнями завалите, – отрезал крайн и поднёс кружку к губам.

В следующий миг отрава полетела Варке в лицо. Кружка ударилась в переносицу, а содержимое залило глаза, нос и рот.

– Ты кого обмануть вздумал? – яростно прошипел крайн, – ты, лживый ублюдок! Издеваешься?!

– Я не издевался, – Варка протёр глаза, не без удовольствия облизал губы.

– Да?! Мёд, анисовое семя, фиалковый корень… Успокаивающее, обезболивающее, дарующее радостные сны… Чёрный паслён с анисом перепутал? Болиголов с фиалкой? Знахарь-недоучка!

– Откуда вы знаете? – искренне удивился Варка, – вы же ни глотка не выпили.

– Пить не обязательно. Достаточно понюхать. В конце концов, кто здесь травник, ты или я?

– Вообще-то я, – упёрся Варка. Он поднял голову, стараясь в темноте поймать взгляд крайна.

– Да если бы у меня был яд, – запинаясь от ненависти к себе, выговорил он, – я бы, наверное, сам его выпил. Это моя вина. Всё из-за меня. А я даже прощения просить не буду, потому что такое простить нельзя. Я же понимаю, что вы потеряли.

– Ты понимаешь!? – крайн вынырнул из тени, как клещами впился в Варкино плечо, – ты, человек!

Последнее слово прозвучало как непристойное ругательство.